Жизнь Гарри Поттера, рассказанная им самим

Наверняка каждому хорошо известны события, связанные со сбежавшим из Азкабана анимагом, крысом Питером Петтигрю, некогда предавшим моих родителей. Это освещалось так широко, так масштабно, а в Хогвартсе стали так часто появляться журналисты во главе с Ритой Скитер, что мне почти нечего добавить о третьем курсе. Все те события муссировались в прессе, и каждый мой шаг, казалось, рассматривался особенно пристально, словно я должен был отправляться мстить или спасаться бегством. Снова я то оказывался под прицелом прожекторов, то внезапно смещался в тень, когда вскрывались новые подробности масштабного заговора, которым мой крёстный занимался всё это время. Кто-то пытался возродить Тёмного лорда и был крайне настойчив в своих попытках. Поговаривали, что для этого требуется моя кровь, и потому в Хогвартсе дежурили авроры. Сириус почти не писал мне, и часто я понятия не имел, где он может находиться и что знает. Я волновался, но на самом деле и повседневные дела, обязанности, учёба отнимали немало моего внимания. В конце концов я понял, что не выдерживаю такого. Постаравшись сосредоточиться на занятиях, я дистанцировался от происходящего в мире. Чтобы сбежать как можно дальше, углубился в переписку с Ди куда сильнее, чем прежде. Когда мы погружались в обсуждение магии, всё вокруг менялось… Я так ценил возможность общаться с ним, что отчаянно пытался быть интереснее. Только бы он не оставил меня! И в то же время в Ди что-то менялось, я чувствовал нечто за строками письма. Ближе к Рождеству он вдруг признался, объяснил, отчего это происходит. Он написал мне как единственному доверенному лицу, что, кажется, испытывает нечто, очень похожее на влюблённость… к соседу по комнате. Новость едва не уничтожила меня. С одной стороны, если бы они объяснились, если бы Ди был счастлив со своим избранником, мне стоило бы порадоваться за него, с другой стороны… я почувствовал, что могу потерять его, ведь отношения нередко поглощали всё время. Задиравший меня Рональд Уизли влюбился в какую-то гриффиндорку, чьего имени я не запомнил. О них шумели за гриффиндорским столом едва ли не столь же часто, как обо мне и Тёмном лорде. Ко мне Уизли больше не подходил совсем! С Ди могло случиться то же самое, он мог забыть прежние увлечения ради того, кого любит. Мои эмоции оказались разрозненными, ужасающе странными. И осознание пришло неожиданно — как раз приближался День святого Валентина, когда я понял, что… ревную. Что вот это всё — странная дикая ревность, вспыхнувшая внутри по отношению к человеку, что был моим анонимным собеседником, что являлся лишь строчками на магической бумаге. Я ревновал того, кого никогда не видел. Восхищаясь втайне Малфоем — вот уж кого взросление не портило, как некоторых других, он только становился всё красивее, — я отчаянно желал не упустить Ди. И теперь чувствовал себя отвратительно, потому что как будто бы не мог между ними выбрать. Словно пожадничал, желая получить обоих… Безусловно, прекрасных и благородных, которых не заслуживал, какими бы ни были мои геройства в младенчестве. Конечно, я не пытался назвать этих чувств, не считал, что меня физически тянет к кому-либо из них, по-прежнему убеждённый, что ищу лишь дружеских отношений, но… Впрочем, забегая вперёд, хочу сказать, что сердце моё с самого начала было мудрее разума. *** Ди не объяснился с тем, в кого, кажется, был влюблён. Я немного успокоился, посчитав, что влюблённость без подкрепления сойдёт на нет, а после наступила пора летних каникул. На этот раз Сириус не мог остаться со мной — тучи продолжали сгущаться, но Драко предложил погостить у него в Мэноре. Он пригласил и меня, и Блэйза, и, что внезапно, Гермиону. Дамблдор, хоть и поворчал для вида, всё же разрешил — ведь защита древнего рода Малфоев ничуть не уступала той, что ждала меня в ненавистном доме тётки. Наступило лето, когда я впервые осознал, что счастлив. *** Жизнь Гарри Поттера, рассказанная им самим, наверняка ужасно скучная, куда скучнее тех историй, которые сочиняла Рита Скитер. Однако я до последнего не знал о них, пока у Малфоев в особняке не добрался — считай, наткнулся случайно — до подшивки «Еженедельного Пророка». Оттуда я с удивлением узнал, что, оказывается, лично вернул похищенный философский камень, убил василиска, остановил беглеца из Азкабана... Что мой собственный крёстный был сумасбродным анимагом, державшим в страхе всю магическую Британию, и что я постоянно пророчествую о приходе Тёмного лорда, а меня злостно игнорируют. Рита призывала обратить внимание, я же испытывал такую оторопь, мне было так гадко, что хотелось сжечь газеты на месте. Мои мифические приключения неизменно разделял со мной верный друг — Рональд Уизли. Рита часто ссылалась на него, говоря, что получила информацию из первых уст. Она хвасталась таким знакомством, периодически добавляя, что отец Уизли работает в Министерстве, и уж этой-то семье лучше знать, что происходит на самом деле. Поначалу я даже расстроился. Мне ужасно хотелось рассказать Ди, как подобная ложь разрушает мой мир, разрывает на клочки меня самого, лишая личности, собственного мнения, права испытывать чувства. Я оказался лишь именем, которое затёрли в газетах, лишь удобной маской, от лица которой кто-то пытался самоутверждаться и достигать признания толпы. Мне было противно, и я хотел бы хорошенько приложить Уизли о стенку… Или пожаловаться лучшему другу, однако последнее означало разбить инкогнито. Ди, казалось, не был к этому готов. Я и сам не был к этому готов, потому просто смотрел на колдографии в «Пророке» и старался понять, как может кто-то верить в столь чудовищную ложь, как может допускать её к печати, как… …Драко обнаружил меня в семейной библиотеке закаменевшим над кипой газет. Он понял меня с одного взгляда. Наверняка он читал их все. — Оставь это, — отмахнулся он, отодвигая подшивку, пока магия библиотеки не подхватила её, чтобы вернуть на полку. — Пусть себе пишет. Это нисколько не изменит тебя, твою суть. Здравомыслящие люди не верят её россказням. — Но я… — вздохнув, я признался: — Я не герой. И если кто-то потом укажет на эти статьи и потребует от меня героических поступков… Что я отвечу? — Ты герой, Поттер, — Малфой опустил ладонь мне на плечо. Мы достаточно сдружились на тренировках, чтобы прикосновение не казалось странным. — Герой, потому что остановил Тёмного лорда. — Драко… я… был всего лишь жалким младенцем, — возражение пришло на ум сразу же. Я столько раз думал об этом. — Был и остаёшься героем, — парировал он и — внезапно — поцеловал меня. *** Возвращаясь мыслями к тому моменту, я всё ещё испытываю удивление. Мы много раз обсуждали его, но неизменно Драко отшучивался, никогда не объясняя до конца, что им руководило. Наши чувства тогда были несовершенными, неоформившимися, полудетскими. И первый поцелуй был целомудренным, больше похожим на сочувствие, чем на признание. Мы отпрянули друг от друга и постарались оба сделать вид, что ничего не случилось. Неделей позже Ди написал мне, что, кажется, его сосед по комнате всё-таки небезразличен к нему. Но эта новость почти не затронула меня, потому что я волновался лишь о том, что чувствую к Драко. «Рад это знать, дорогой друг, — писал я. — Хотелось бы мне когда-нибудь получить взаимность. Я вот совсем не уверен, что это возможно». Драко вёл себя так, будто поцелуя не было. Я… тоже не попытался прояснить наши отношения, лишь сохранил момент в памяти, бережно упрятал в потайной уголок, надеясь согреваться о него в одиночестве. *** На следующий год Хогвартс принимал Турнир трёх волшебников. Гермиона, с которой за лето в Малфой-мэноре мы снова сдружились, рассказывала, что прежде событие нередко заканчивалось смертями участников, но те времена давно минули, жестокость в волшебном мире не поощрялась, и вместе с падением Тёмного лорда рассыпались прахом и многие страшные традиции. Теперь участникам ничто не угрожало, и мы с удовольствием смотрели на то, как проходит первый этап с трибун, пока кто-то не получил свежий выпуск газеты. Владелицей желтостраничного издания стала Рита Скитер: она неплохо поднялась на статьях обо мне и сумела отпочковаться от «Ежедневного пророка» и открыть собственный издательский дом, угрожая в скором времени выпустить книгу, разоблачающую Дамблдора. Её газета называлась «Правда о…», и в статье на первой полосе рассказывалось, что Кубок Огня назвал моё имя среди участников. В Хогвартсе не было человека, который не посмеялся бы над этим. К тому моменту моя репутация уже была достаточно крепкой, чтобы ни у кого не возникло мысли, что я как-то причастен к подобной откровенной лжи. Однако опровержения в «Ежедневном пророке», похоже, мало интересовали жадную до горячих фактов аудиторию за пределами Хогвартса. И Рита продолжала сочинять небылицы. Теперь у нас появилось два развлечения — мы следили за Турниром и читали статьи Скитер, поражаясь её развитому воображению. Кое-кто даже делал ставки, — кажется, их собирали близнецы Уизли, — в попытках отгадать, куда на следующий раз занесёт бойкую журналистку. Как-то, отдыхая с Малфоем на берегу озера после тренировки, мы лениво переговаривались, почти не затрагивая темы «Правды о…», как вдруг Драко сказал: — Иногда мне кажется, что она смотрит в какую-то другую реальность. — Рита? — понял я сразу. — Вот увидишь, она напишет обо мне книги, и окажется, что я сокрушал Тёмного лорда каждый курс, начиная с одиннадцати лет. Драко смерил меня долгим взглядом, а потом совершенно серьёзно добавил: — Если бы Тёмный лорд оказался в стенах Хогвартса, ты бы так и поступил. Его уверенность во мне была столь ошеломляющей, что я покраснел. Мне захотелось обнять его — просто чтобы ощутить, что он жив, состоит из плоти и крови, что кожа его нагрелась на весеннем солнце… Но я не решился. Быть может, зря. И тот поцелуй, что я так лелеял, намекал мне, что нужно придвинуться ближе… Вот только храбрости во мне совсем не было. *** Часть лета я провёл в доме тётки, остальное время — снова в Малфой-мэноре. И мы много читали вместе, много развлекались, а вечерами я писал длинные письма Ди. Я не хотел признаваться себе в том, что мои чувства к двум лучшим друзьям слишком пропитаны влечением, отрицал сам факт его наличия, словно жаждал на последнее лето остаться только ребёнком. …В следующем году мы уже не могли оставаться такими беспечными. Сириус сообщил мне, что Тёмный лорд возродился, авроры дежурили в Хогвартсе, и в воздухе витало предчувствие войны и боли. Малфой осунулся и стал замкнутым, то есть — ещё более замкнутым, чем обычно. И это странно совпало с молчанием Ди. Он отвечал мне так скупо, это столь разительно отличалось от нашей переписки в летние дни, что я поймал себя на мысли — вот и свершилось то страшное. Вот и всё, мы больше… не станем общаться как прежде. Я утратил друга, возможно, наскучил ему! Потерю я мог связать и с зародившимися отношениями — по крайней мере, с моей точки зрения, это было вероятней всего, и с непонятным, неспокойным предвкушением, нараставшим в магическом мире. Что-то готовилось, и Ди, возможно, был затронут этим больше, чем я. Меня оберегали, я был странной козырной картой, и мне запретили прогулки в Хогсмит, а вскоре — даже выходить за пределы замковых стен, словно кто-то мог похитить меня, использовать… Но как, если я был всего лишь нескладным подростком? Я просто многого не знал о себе. В вихре надвигающегося шторма я всё чаще и всё острее ощущал одиночество, всё сильнее погружался в тревогу, и тем удивительнее для меня стало послание с предложением встречи. «Эван, — писал Ди, — ты слышал о Выручай-комнате? Приходи туда, давай познакомимся вживую?» Я готовился потерять его, и неожиданное предложение потрясло до глубин души. Конечно, я согласился. *** О Выручай-комнате я расспросил Гермиону. Краснея, она рассказала, как её искать. Оказалось, она тайком встречается с Блейзом Забини, и они часто используют эту комнату для свиданий. — А ты… тоже хочешь с кем-то встретиться? — уточнила она. — Ну… да… — я никому не говорил о Ди прежде, а тут не сумел держать в себе. Гермиона удивилась, что мы так долго переписываемся — она давно забросила подарок, и тот пылился, никому не нужный. — Должно быть, он удивительный, раз вы так долго сохраняли анонимную дружбу. Но по нынешним временам нужно знать, кто на какой стороне, — Гермиона качнула головой. — Ты слышал, что есть те, кто жаждет возвращения Тёмного лорда, его воцарения? Мне пришлось кивнуть. Политические новости, которых я не желал касаться, целиком и полностью плелись вокруг моего имени. Пусть в этом году Рита Скиттер пока не нашла стоящую идею для лжи, всё же обо мне писали слишком часто, прочили то аврорскую карьеру, то службу в Министерстве магии — но после того, конечно, как я уничтожу восставшее зло. Я же был… всего лишь учеником Хогвартс, не самым успевающим к тому же. Обуреваемый тёмными мыслями, я пришёл к Выручай-комнате и долго медлил, прежде чем войти. Тот, кто ждал меня, создал в ней камин, и мягкий полумрак позволил немного расслабиться. Когда же я приблизился к пляшущему огню, то замер, остолбенев. — Д… Драко?.. — Гарри, — откликнулся мой сосед по комнате. — О, я так надеялся, что это ты. — Ты — Ди?.. *** Наверное, если бы кто-то читал это сумбурное повествование, в этом месте он воздел бы палец вверх и назидательно проговорил бы, что я был слеп, несмотря на коррекцию зрения. Наверное, я действительно чего-то не понимал, но для меня стало полной неожиданностью то, что два самых значимых для меня человека после Сириуса стали единым целым. Я потерял дар речи. — Гарри, — сказал тогда Драко. — Мне хотелось серьёзно поговорить с тобой… Возможно, ты сейчас отвергнешь меня… И он почти два часа рассказывал мне о том, как с детства мечтал познакомиться с Гарри Поттером. Я… как оказалось, был его детским героем, ожившим персонажем из сказки, который был благороден, смел, бесстрашен и, ко всему прочему, оказался его ровесником. Драко грезил дружбой со мной. Мы не просто так оказались в одной комнате — сын Малфоев знал, как и на кого надавить, чтобы получить желаемое. Я неминуемо должен был разочаровать его, ведь не походил ни на какого благородного защитника! И всё же, вопреки тому, сколь ничтожным я был на самом деле… Драко влюбился в меня. Впрочем, на самом деле мы полюбили друг друга, и это, как мы поняли после, было единым и одновременным порывом. Как магические потоки избирают друг друга, так и мы выбрали из всех других. Удивительное чувство, удивительные признания… Говорят, такое случается, когда магия одного льнёт к магии другого. Мы и сейчас готовы исследовать этот вопрос… Но вернусь к рассказу. Мы просидели в Выручай-комнате до утра — после объяснения Малфоя мне пришлось открыться так же полно, поведать, куда я исчезаю на каникулах, если мне не удаётся остаться, раскрыть самые жалкие и страшные тайны… Драко принял их все. Драко принял меня целиком, как я не мог и мечтать. На мгновение мне показалось, что вот теперь я достиг истинного счастья, что страхи останутся в прошлом, а будущее наполнено светом и любовью. …когда мы вышли в коридор, то узнали, что мир изменился до неузнаваемости и ждать светлых дней придётся долго. Пало Министерство магии. Нападение оказалось столь чётким и яростным, что сопротивляться ему никто не смог. Захватив власть, Тёмный лорд и компания Пожирателей смерти объявили, что грязнокровки теперь — вне закона. Они сообщили, что будут уничтожать их на улицах, что не оставят никого в живых, чтобы магия — та, что в их представлении была истинной и чистой, сохранилась в веках. Я не понимал, какая извращённая логика могла породить такое, но кто бы стал спрашивать меня? Дамблдор вызвался противостоять Тёмному лорду, и Хогвартс оказался отсечён от остального мира магическим барьером. Магия замка была столь сильна, что пройти сквозь неё не представлялось возможным. По крайней мере, первое время. Мы оказались осаждёнными, и так началась война. *** Хочу ли я пересказывать кровавые подробности? Ночи без сна, страхи? Ужас и боль, которые едва не задушили меня, когда я узнал, что мой крёстный убит?.. Нет, не это мне хотелось рассказать. Мой сын спит и видит десятый сон, пока передо мной скачет по желтоватой бумаге самопишущее перо, пытаясь зафиксировать все обрывочные мысли. Он спит, и его грёзы спокойны, если он и тревожится, то только о том, на каком окажется факультете. Уж очень ему хотелось стать слизеринцем, как его отцы… Пускай спит, я сделал всё, что было в моих силах, чтобы дать детям — своим и чужим — мир без тени в уголке глаза. Времена были смутными — Дамблдор рассказал нам — мне и Драко — о крестражах, объяснил нам, что я — я сам — один из них, что внутри меня прячется тьма, чёрный осколок чужой души… О как это было жутко! Я боялся за Драко, боялся причинить ему вред, а он — стоял до последнего, держал меня за руку, говорил, что пройдёт со мной до конца. Он был решительнее меня в десятки раз. Его родителей призвал к себе Тёмный лорд, а они — сбежали во Францию, чтобы уберечься от зова тёмных меток. Мы утратили с ними связь, и… каждую ночь с того дня я проводил в постели Драко. Между нами не было ничего, кроме ласковых объятий. Мы согревали друг друга, как два уличных котёнка. Я уже был сиротой — он боялся, что станет. Но перед лицом Дамблдора он был твёрдым, точно кремень, не оставлял меня ни на миг. Не хочу, не желаю и не стану погружаться во мрак тех дней! Скажу лишь, что вместо всех предметов мы учили боевые и защитные заклинания. Мы могли проснуться и бросить в кого-нибудь оглушающее, просто сориентировавшись на тончайший скрип половицы… Все, кто тогда оставался в Хогвартсе, готовились к сражению. Дамблдор говорил — мы победим, потому что есть я. Ему верили все, кроме меня самого. Я же верил лишь Драко. *** Пустое. Я переворачиваю эту страницу, чтобы последний раз взглянуть в глаза главному врагу. Моя победа в той битве во многом была заслугой вовсе не моей. Противостояние с Тёмным лордом длилось с нашего пятого курса по седьмой. Всё это время мы были почти отрезаны от магической Великобритании, словно дрейфовали в море магии, но к началу седьмого курса война выплеснулась прямо к нам под стены. Были мы готовы? Вовсе нет. За день до решающей битвы мы стояли с Драко друг напротив друга, и тогда он предложил мне рискованную вещь. Обряд, ритуал, тайну которого хранили Малфои. Магию, которая могла отвести смерть, пусть даже ту за руку держал сам Тёмный лорд. Мы должны были смешать кровь и признать друг друга супругами, чтобы я мог получить такую защиту. На битву с Тёмным лордом я вышел не как Поттер, а как Поттер-Малфой. *** После много раз спрашивали, что я чувствовал, направляя палочку в Тёмного лорда. Есть тысячи интервью, статей, публикаций, в которых мои слова то приукрашивали, то искажали, то изменяли. Во мне жила только тревога, и я считал про себя, потому что то, что я задумал — что мы задумали, что мы создали вместе с Драко и при поддержке Дамблдора и Северуса — требовалось совершить в нужный момент. В моей памяти о том дне остались ни безумный взгляд, ни смех, ни зелёная вспышка, а цифры. Они так и возникают перед глазами одна за другой: «Десять, девять…» Я шагнул вперёд, уклонился, навёл палочку, пригнулся… «Пять, четыре, три…» Вспышка! …Лёжа на земле, я сказал вслух: — Один. Тёмный лорд был мёртв, а мне казалось — я с ним тоже. Фантомная боль уничтоженного крестража, погибающей тёмной души… А потом были руки, губы, нежные объятия. Драко пришёл за мной и вынес с поля боя.