Часть 1
5 февраля 2021 г., 18:27
Одна тысяча шестьсот сорок восьмой год начинался сравнительно спокойно, но потом Его Преосвященство кардинал Мазарини совершил фатальную ошибку, впоследствии приведшую к событиям, на долгие годы определившим судьбу Франции. Летом он сослал из Парижа несколько своих влиятельных врагов, после чего в Парламенте пошли первые разговоры об ограничении правительственного произвола в деле наложения новых податей и лишении свобод. А после ареста в августе главы парламентской оппозиции Бруселя в Париже появились первые баррикады. Волнения заставили Анну Австрийскую после двух недель переговоров освободить Бруселя.
Осенью же была подписана «Сен-Жерменская декларация», которая, в целом, удовлетворила Парламент. Но зимой, после того как принц Конде перешёл на сторону Правительства благодаря щедрым подаркам королевы, волнения разгорелись с новой силой. Парижское население сопротивлялось всеми возможными способами, так же начались волнения в Лангедоке, Гиени, Пуату, в Нормандии и других местах. Обстановка напоминала пороховую бочку. Малейшая искра, и пламя готово было разгореться с новой силой. Никто никому не доверял, все относились друг к другу с подозрением.
Но даже самый подозрительный парижанин не догадался бы, что под сутаной выезжавшего из города священника спрятан добротный кинжал и пара пистолетов, которыми падре владел также хорошо, как и словом Божьим.
Аббат д’Эрбле спешил. Он хотел скорее вернуться в Нуази, точнее, в небольшую деревушку в получасе езды от монастыря, ещё до наступления ночи, а потому гнал лошадь с максимально возможной скоростью. К маленькому домику на окраине он подъехал около девяти вечера. Деревня уже спала, как это обычно бывает в такой час, и лишь в этом домике в окне дрожал слабый отблеск свечи. Аббата там ждали. И не только этим вечером. Всегда ждали.
Передав лошадь конюху, Рене поспешил в дом. Открывшая дверь служанка радостно улыбнулась:
— Мадемуазель Элиза никак не хотят ложиться спать сегодня.
Служанка приняла у него плащ и шляпу, он быстро, словно и не с дороги, вбежал по скрипнувшей ступеньками лестнице на второй этаж и вошёл в комнату, где в кроватке лежала девочка лет восьми, а возле неё в кресле сидела молодая красивая женщина. Она обернулась на звук шагов, и глаза её счастливо заблестели.
— Рене… — Аделин поднялась с кресла, подошла к нему и обняла.
Он притянул её к себе и поцеловал. Сладкий вкус любимых губ… Девочка, улыбаясь, наблюдала эту сцену с кровати.
— А меня? Меня ты поцелуешь? — засмеялась она.
Рене подошёл к кроватке.
— Конечно, моя принцесса! — он поднял девочку на руки и прижал к себе. Малышка обняла его за шею, заливаясь смехом, он поцеловал её волосики.
Аделин подошла сзади и обняла его со спины. Она, любимый мужчина и их дочка вместе. В такие моменты она была самой счастливой в мире женщиной. Все эти почти девять лет она жила в маленькой деревушке недалеко от Нуази. Дядя Арман тогда благословил их, даже не пытаясь спорить с её решением. Они смогли позволить себе купить небольшой домик на окраине деревушки. Рене приезжал к ним несколько раз в неделю, часто оставаясь ночевать. О том, кем он приходится Аделин и Элизе, знали только служанка и конюх, которых прислал дядя Аделин через месяц после её отъезда к Арамису. Для всех остальных Рене был духовником молодой женщины. Портос и д’Артаньян тоже знали правду об Аделин. Во время одного из визитов друзей к Арамису тот им все рассказал.
Их первую ночь Аделин не забудет никогда. Она тогда просто доверилась ему и растворилась в его объятиях и поцелуях. В положенный срок родилась Элиза. Аделин каждый раз с улыбкой вспоминала, как Рене тогда примчался посреди ночи, после того как к нему послали конюха с запиской, в которой говорилось, что у Аделин начались схватки. Рене ворвался в комнату, где она рожала, несмотря на протесты повивальной бабки, и первым взял на руки маленький розовощёкий кричащий комочек. Он так осторожно взял дочь, словно боялся причинить ей вред малейшим неосторожным движением. Это было так забавно и трогательно, что воспоминания об этом каждый раз вызывали улыбку на лице Аделин.
— А ты останешься? — голос Элизы вырвал Аделин из плена воспоминаний. Дочка сидела на руках Рене и обнимала его за шею.
— Да, моя принцесса, — ответил он ей и ласково потёрся носом о её маленький носик. Элиза счастливо засмеялась.
Она очень любила, когда Рене приезжал. Он обожал её, позволял ей всё, баловал, как только мог. Ей было почти шесть, когда ей объяснили, кем является для неё Рене, и почему он не может всё время жить с ними. К всеобщему удивлению, Элиза всё поняла, и если к ним приходил кто-то посторонний в те моменты, когда там оказывался Рене, вела себя безупречно, обращаясь к нему исключительно «падре».
— Я останусь, и завтра утром после завтрака мы прогуляемся верхом, если ты сейчас пойдёшь спать.
Элиза захлопала в ладошки и кивнула. Рене уложил её в кровать, накрыл одеялом и поцеловал.
— Спокойной ночи, принцесса.
— Спокойной ночи, папочка.
— Я люблю тебя, — улыбнулся он ей и ласково погладил по головке.
— И я тебя люблю.
Когда Рене закрывал дверь, Элиза уже лежала с закрытыми глазами и тихонько посапывала.
— Как тебе это удаётся? — улыбаясь, спросила Аделин, когда они расположились на диване у камина в гостиной. — Она слушается тебя беспрекословно!
— Это потому, что меня она видит реже, чем тебя, — засмеялся Рене, целуя Аделин.
В гостиную вошла служанка:
— Месье будет ужинать?
— Нет, Оливия, спасибо. Я поужинал в Париже перед отъездом.
— Я вам ещё нужна? — присев в поклоне, спросила служанка.
— Можешь идти отдыхать, — улыбнулась ей Аделин. Оливия была не просто её служанкой, а ещё доверенным лицом и даже в чём-то подругой. — Как хорошо, когда ты здесь, — едва та закрыла дверь, прошептала Аделин, прижимаясь к груди Рене.
— Я тоже всегда очень скучаю вдали от вас, и каждый раз готов загнать лошадь, лишь бы скорее увидеть ваши улыбки, — он обнимал её, целовал волосы и не хотел, чтобы это заканчивалось. — Аделин…
— Да? — она оторвалась от его груди и посмотрела в глаза. — Что-то случилось? Ты чем-то встревожен.
— В Париже снова назревают волнения. Внешне всё спокойно, но это затишье перед бурей. Я волнуюсь за вас, — он обнимал её за плечи, нежно поглаживая.
Она поймала его руку, поцеловала.
— Ты меня так успокаиваешь или себя?
— Если произойдёт то, чего я опасаюсь, вам нельзя будет здесь оставаться. Одинокая молодая женщина с ребёнком беззащитна перед озверевшей толпой. Доведённый до отчаяния горожанин не будет разбираться, кто ты. Дворянка? Значит — враг.
— Думаешь, всё настолько серьёзно?
Арамис озабоченно кивнул.
— Завтра днём я возвращаюсь в Нуази, есть срочные дела. Думаю, я управлюсь с ними дня за два максимум. Потом вернусь сюда. Будьте готовы выдвинуться в путь.
— Куда ты хочешь нас отвезти?
— Недалеко от Реймса у Портоса живёт друг. Он приютит вас. Достаточно будет просто сказать, что мы от Портоса.
— А ты останешься в Париже?
— Да.
— Ты уже не сможешь приезжать к нам? — она снова положила голову ему на грудь.
Рене обнял её, крепко прижав к себе.
— Нам придётся пойти на это ради вашей безопасности. Когда ситуация немного уляжется, я перевезу вас поближе к себе.
— Хорошо. Как ты скажешь, так и будет.
— Я люблю тебя и хочу знать, что ты и Элиза в полной безопасности. Всё может обернуться так, что мне придётся скинуть сутану и вспомнить, что когда-то я был мушкетёром.
Аделин закрыла глаза. Если Рене говорит так, значит, и правда всё очень серьёзно.
— Я прошу тебя, пожалуйста, будь осторожен.
— Обещаю. Мне есть ради кого беречь себя.
Она подняла на него блеснувшие влагой глаза. Как же она любит его! Рене наклонился и коснулся губами её губ, потом легко поднял на руки и понёс в спальню. Завтра будет завтра. Сейчас он с любимой женщиной, и ночь принадлежит только им двоим.
Утром после завтрака он, как и обещал Элизе, прогулялся с ней верхом в окрестностях деревни. Несмотря на юный возраст, девочка прекрасно держалась в седле — отцовские гены делали своё дело.
Около полудня Рене вышел из дома. Жак, конюх, уже держал под уздцы осёдланную лошадь.
— Я постараюсь вернуться завтра к вечеру. Будьте готовы. — Рене обнял Аделин и поцеловал.
— Хорошо, — она разгладила камзол на его груди. — А ты береги себя. Если с тобой что-нибудь случится…
— Обещаю тебе. Мне пора.
Он, не коснувшись стремян, вскочил в седло. Жак протянул ему поводья.
— Я люблю тебя, помни. — Аделин протянула ему руку.
Он нагнулся и взял её руку в свою:
— И я тебя люблю. Приеду, как только смогу.
Рене галопом нёсся в сторону Нуази. Ему хотелось поскорее закончить дела и вернуться к Аделин и дочке, чтобы отвезти их в безопасное место.
***
В Нуази он вернулся уже затемно, по дороге сделав небольшой крюк, зато одно из дел можно было считать завершённым. Осталось лишь написать два важных письма, чтобы они ушли с утренней почтой. Придётся сидеть всю ночь, шифруя с десяток документов. Ничего, зато, возможно, уже завтра после обеда он сможет вернуться к Аделин и дочке. Пока они не будут в безопасности, он всё равно не сможет спать спокойно. Въехав во двор монастыря, Рене увидел карету коадъютора де Гонди. Это насторожило его. Если уж сам Поль де Гонди пожаловал в Нуази, значит, Арамис не ошибся в своих предположениях, и действительно назревает что-то очень серьёзное. Со стороны могло показаться, что в Нуази располагается всего лишь один из многих иезуитских монастырей, но для знающего человека не было секретом, что именно здесь, под носом у королевы-матери и кардинала, были сосредоточены лучшие умы не только парижского епископата, но и всего духовенства Франции. Внешне неприметные сыны Божьи в любой момент были готовы скинуть свои скромные сутаны и обнажить острые шпаги. Внешность часто бывает обманчива, и это как нельзя кстати подходило к описанию тех, кто до поры до времени предпочитал святую молитву доброй драке. К тому же умам этих людей могли позавидовать лучшие мыслители и философы. Рене д`Эрбле был одним из них. Едва он спешился, как из дверей к нему навстречу буквально выбежал Гийом, один из братьев Ордена и секретарь настоятеля аббатства Нуази. — Вы очень вовремя. Коадъютор прибыл час назад и обедал с настоятелем. Сейчас они беседуют в его кабинете и только что спрашивали вас. — Хорошо, Гийом. — Рене, кинув монаху поводья, быстро прошёл внутрь монастыря. Через пять минут он уже открывал дверь в кабинет настоятеля. Тот сидел за своим столом, рядом в кресле, перебирая чётки, расположился де Гонди. Они повернули головы на звук открываемой двери. — Брат Рене! — Настоятель поднял на него взгляд. — Вы как нельзя кстати. Коадъютор спрашивал о вас. — Монсеньор, — Рене подошёл к де Гонди и, почтительно преклонив колено, поцеловал протянутую руку. — У меня для вас важное поручение, аббат, — сразу перейдя к делу, начал говорить тот. — Уважаемые люди посоветовали вас как человека надёжного и смелого. Месье настоятель подтвердил эти слухи. — Для меня большая честь слышать такие слова от вас, монсеньор. — Рене продолжал стоять, почтительно склонив голову. Коадъютор улыбнулся и жестом предложил присесть на свободный стул. — Будем считать это авансом на будущее, дорогой аббат, — продолжал де Гонди. — Если вы оправдаете оказанное доверие, перед вами откроются такие перспективы, о которых вы даже не мечтали, друг мой. Д`Эрбле промолчал, лишь снова почтительно склонил голову. Коадъютору нравился этот человек. Права была Мари де Шеврез — уже в одном его облике читалась надёжность, уверенность и сила. И даже сутана священника не могла скрыть великолепной военной выправки. Де Гонди достал из внутреннего кармана сутаны конверт. — К Парижу подходят королевские войска, а это письмо должно быть доставлено туда сегодня же. Доставлено тихо и незаметно. Понимаете меня? — Д`Эрбле кивнул. — Письмо должно быть у председателя Парламента не позднее полуночи. Сейчас почти восемь. Времени у вас совсем мало. — Более чем достаточно, — спокойно ответил Рене. «Каков молодец», — одобрительно подумал де Гонди. — «Неужели он, и правда, так хорош, как о нём говорят, что он один стоит десятерых?». У коадъютора всегда было хорошее чутьё на людей. Он был прирождённым политиком и, по словам современников, отличался проницательностью и незаурядным умом. Де Гонди протянул д`Эрбле запечатанный конверт. — Отправляйтесь немедленно, брат Рене, — вмешался в разговор настоятель. — Все ваши прежние поручения выполнят другие братья. — Я могу идти? — Рене спрятал конверт во внутренний карман сутаны. — Ещё минуту, друг мой, — коадъютор внимательно посмотрел на него. — Думаю, для вас не секрет, что в стране нестабильная политическая обстановка, которая в любой момент может привести к революции. Кардинал Мазарини довёл Францию до предела людского терпения, и теперь стране нужен свежий воздух. Есть люди, достойные возглавить новое Правительство. Но нам нужны честные, смелые и преданные Франции дворяне, готовые составить костяк новых сил. Такие, как вы, аббат д`Эрбле. Рене не подал виду, но внутри у него всё колыхнулось. Только что Поль де Гонди сделал ему более чем прозрачный намёк на сотрудничество — вступить в ряды Фронды, встать на сторону принца Конти, герцога де Лонгвиля, коадъютора Парижского и многих других влиятельных лиц. Такими предложениями не разбрасываются, и их не делают кому попало. Но Рене привык относиться настороженно к подобной щедрости. — Монсеньор, моя жизнь и моё сердце всегда принадлежали Франции, независимо от того, где я был и что на мне было надето — сутана или плащ мушкетёра. «Достойный ответ. Ни «да», ни «нет». И ведь не придерёшься, если захочешь прижать», — восхитился де Гонди. — Я рад это слышать, шевалье, — произнёс он вслух. — Мы ещё вернёмся к этому разговору. А сейчас поспешите. Ответа не будет. Так что доставьте письмо в Парламент и возвращайтесь. Рене поклонился и вышел из кабинета. — Он далеко пойдёт, поверьте мне, — повернувшись к настоятелю, серьёзно произнёс Поль де Гонди. Впрочем, настоятель и сам это знал.***
Рене незамедлительно отправился в Париж. Уже через три часа незамеченный никем человек в одежде простолюдина, используя лишь ему одному известные ходы в улочках и закоулках, подошёл к чёрному входу здания Парламента. Там, сказав пароль, он был пропущен внутрь. Колокола на соборе Богоматери пробили полночь, когда Рене выходил на улицу. Проходя мимо одного из костров, он услышал разговор, который заставил его сердце похолодеть. — Говорят, королевские войска уже на подступах к Парижу. — Да, не сегодня-завтра начнется осада города. — Ничего, мы будем стоять до конца! Нас голыми руками не возьмёшь! — Говорят, во главе войск стоят сам принц Конде и герцог де Логье. При имени де Логье Рене вздрогнул и остановился возле разговаривающих. — Наслышан я об этом де Логье. Тот ещё дьявол. Говорят, никто не сравнится с ним в жестокости в отношении врага, — выразительно покачал головой один из мужчин. — Дьявол во плоти, — кивнул второй, и они стали говорить о чём-то другом. Рене же быстро пошёл к конюшне у ворот, где была привязана его лошадь. Ему хотелось поскорее вернуться в Нуази. Услышанное у костра ему очень не понравилось. Герцог де Логье где-то рядом. Надо скорее увезти Аделин и дочку подальше от Парижа. И, пришпорив отдохнувшую лошадь, Рене погнал её в сторону Нуази. Выезжая из Парижа, Рене увидел, что королевские войска ещё ближе подошли к городу. Никто не обращал внимания на неприметного простолюдина. Тот же замечал всё: и три отряда конников, встреченных на подступах к Парижу, и наглое мародёрство в уже занятых деревнях, и не похороненные, прикрытые лишь соломой тела убитых дворян. Осаждающие и осаждённые убивали и грабили друг друга. Всё это заставило Рене, не заезжая в Нуази, сразу помчаться к Аделин. Ситуация развивалась по худшему из сценариев ещё стремительнее, чем предполагал Рене. А значит, наплевать на всё — он должен как можно скорее вывезти Аделин и дочку в безопасное место. Он подъехал к знакомому домику на окраине глубокой ночью и заметил свет в окне. Но если всегда этот огонёк радовал его, то сейчас он ему совсем не понравился. Буквально слетев с лошади, Рене побежал в дом. Дверь была открыта, а в доме царила пугающая тишина. Рене вошёл и, не успев сделать и пары шагов, замер. Прямо у его ног лежало тело Оливии. То, что она мертва, он понял сразу — огромное пятно крови на белоснежной ночной рубашке уже начало темнеть. Сердце бешено забилось. Рене по лестнице вбежал на второй этаж, ворвался в комнату. Едва он распахнул дверь, как земля ушла из-под ног. Элиза лежала в своей кроватке, одетая в белую рубашечку, резко контрастирующую с огромным кровавым пятном. Рене медленно подошёл к дочери, ноги подкосились, и он рухнул на колени. Коснувшись рукой уже остывшего личика, он поднял маленькое тельце с кроватки и прижал к груди. Ручка дочери свесилась и безжизненно повисла. Дрожащими руками Рене аккуратно положил дочь обратно на кровать и прикрыл одеялом, как всегда это делал, когда она раскрывалась во сне. Тут же рядом на полу возле кроватки лицом в пол лежала Аделин. Рене перевернул её и вздрогнул: на лице безобразные кровоподтёки, платье на груди разорвано в клочья и сравнительно небольшое кровавое пятно на животе. Рене наклонился и поцеловал уже холодные губы. Его плечи задрожали, каменея от горя, и, прижимая к себе мёртвое тело любимой женщины, он заревел, как раненый зверь: — НЕ-Е-Е-Е-ЕТ! Казалось, сердце сейчас разорвётся от боли, которую вынести и вытерпеть в здравом уме невозможно! От такой боли сходят с ума. Он до сих пор слышал счастливый смех дочери, на губах всё ещё горел поцелуй Аделин. Это ведь было только вчера! Вчера они были вместе и были счастливы! Вчера! Несколько часов между моментами, когда хочется жить, и минутой, когда хочется умереть. И вот он сидит на полу, прижимая к груди бездыханное тело любимой, а на кроватке рядом лежит его маленькая принцесса, которая уже никогда не скажет ему: «Я люблю тебя, папочка». Кто? Кто? Кто?! Рене безумно покачивался, прижимая к себе Аделин, дрожащими руками поправил ей платье на груди, как будто это имело сейчас хоть какое-то значение. Взяв её руки в свои, он поднёс их к губам и целовал холодные пальцы, словно пытался отогреть. Увидел, что помялась юбка и, не осознавая свои действия, поправил складки. И тут его словно ударило молнией. Убийца, прежде чем сделать своё грязное дело… Господи, Аделин… Никто, кроме него, Арамиса, не прикасался к ней. И сейчас он понял, что перед смертью убийца надругался над Аделин. Рене откинулся, прислонился к спинке кровати, баюкая тело любимой, и впервые пожалел, что не умеет плакать. Как пережить такое? Он не знал… И тут Рене заметил на пальце Аделин то, от чего его сердце остановилось. Он протянул руку и снял это. Убийца сам оставил то, что бесспорно указывало на него. Арамис держал в руках перстень герцога де Логье. Де Логье убил его любимую и его дочь и нарочно оставил свой знак, чтобы Арамис знал, кто отнял у него самое дорогое. В дверях послышался шум. Повернувшись на звук, Рене увидел Жака. Тот стоял, прислонившись к косяку, и на виске у него был виден след от удара, после которых обычно умирают на месте. Но Жак каким-то чудом выжил. Несколько секунд Жак смотрел на обезумевшего от горя Рене и на тела Аделин и Элизы, а потом сполз на пол и, закрыв лицо руками, зарыдал. Эти звуки рыданий преданного слуги стали последней каплей. Рене почувствовал, как голова резко стала тяжёлой, тело перестало слушаться, и наступила темнота.
