Часть 2
26 января 2026 г., 22:31
Лучи первого солнечного дня марта одна тысяча шестьсот сорок девятого года освещали Нуази, монастырь, небольшое кладбище и мужчину, который вот уже час неподвижно стоял возле двух могильных плит.
Прошло полтора месяца с той страшной ночи.
Рене продолжал что-то делать, с кем-то встречаться, но это уже был другой Рене. От утончённого, светящегося счастливой улыбкой аббата осталась лишь телесная оболочка. В ту ночь вместе с Аделин и Элизой что-то умерло и в нём самом, что-то светлое он похоронил вместе со своими девочками на небольшом кладбище при аббатстве. Никто не спросил его тогда ни о чём, слишком много людей погибало в те тревожные дни. Настоятель молча дал согласие на захоронение.
Жак находился при монастыре, пока не пришёл в себя достаточно, чтобы выдержать долгое путешествие. И однажды февральским утром Рене проводил его в путь — Жак возвращался к барону де Лудьеру. Рене написал тому письмо, в котором сообщал о смерти Аделин и Элизы, просил прощения и клялся, что не успокоится, пока де Логье не заплатит сполна за своё преступление.
Он ушёл в себя, предпочитая быть в одиночестве, часто замыкался в своей келье, а по ночам приходил в часовню и молился. Или просто сидел и смотрел на икону Богоматери с младенцем. Бессонница не пугала, а скорее радовала его, потому что, если всё же удавалось забыться зыбким сном, он просыпался среди ночи в холодном поту, когда дорогой сердцу голосок звал его: «Папа… Папочка…». Рене просыпался и уже не мог уснуть. Часто к нему во сне приходила Аделин. Она улыбалась ему, целовала. И снова он вскакивал на кровати, когда явственно слышал её: «Я люблю тебя».
На их могилы он приходил каждый день, чтобы снова и снова просить прощения за то, что опоздал, и стоял по несколько часов, не сводя глаз с каменных плит.
Не успел. Не уберёг.
Рене снова и снова вспоминал, как, вступая в Орден иезуитов, давал обет безбрачия. Как он мог пойти на поводу у мирских чувств? Он, священник, пастырь божий, который должен наставлять людей на путь истинный и предостерегать их от грехов, сам нарушил один из главных канонов Церкви, поддавшись чувствам. Рене вновь и вновь спрашивал себя, почему это случилось с ним, как он допустил, чтобы любовь к женщине перевесила любовь к Богу?
И вот по его вине погибли его любимая женщина и его дочка. Кем могла бы стать Аделин, не встреть она его? Возможно, из неё вышла бы великосветская дама, владелица литературного салона? Или настоятельница монастыря, своим теплом, своей душой поддерживавшая заблудших сестёр?
А теперь он снова остался один. Теперь он может только молиться о спасении душ Аделин и Элизы, надеясь когда-нибудь соединиться с ними на небесах. Он может только лишь вспоминать о чудесных годах, подаренных им судьбой, которые по вине де Логье больше никогда не вернутся.
И вдруг Рене вспомнил ещё более древнюю, чем христианские, заповедь; вспомнил, как предки современных французов — франки и галлы — мстили своим врагам. Зло должно быть искоренено, и ждать, когда Господь обратит своё внимание на злодейства де Логье, не было ни сил, ни возможностей. Око за око, зуб за зуб.
На эти полтора месяца Рене словно выпал из окружающей реальности. До него доходили новости о происходящих в Париже событиях: об осаде города, длительных переговорах фрондёров с Мазарини, о раздиравших Фронду противоречиях. Та поспешность, с которой осаждённые парижане набирали войска, стала причиной провала Парламентской Фронды. Отобрать офицеров и солдат по степени их пригодности не было возможности, а потому брали первых попавшихся. К тому же в Париже всё чаще происходили погромы и голодные бунты. Буржуа и знать не доверяли друг другу.
И, наконец, одиннадцатого марта одна тысяча шестьсот сорок девятого года Парламент пошёл на мир с Мазарини. Фрондёры проиграли. Они не добились ничего. Да, фрондирующая знать была побеждена, но не разбита. А потому каждый здравомыслящий человек понимал, что это ещё не конец, а лишь временное затишье. Понимал это и Рене. И знал, что когда Поль де Гонди снова предложит ему примкнуть к Фронде (а в том, что так и будет, он не сомневался), он примет это предложение. Теперь у него были свои интересы в этом сотрудничестве.
Но это будет потом. А сейчас он стоял у могил любимой и их дочери и молился. Ему никто и никогда не мешал в эти моменты. Не задавая вопросов, все понимали, что лучше его не трогать.
А потому раздавшиеся позади медленные шаги не то чтобы удивили, а, скорее, вызвали раздражение, словно кто-то посторонний пытался вторгнуться в происходящее сейчас священное таинство, встать между Рене и душами его любимых женщин. Даже если это важное дело, неужели нельзя немного подождать? Шаги затихли за самой спиной, и на плечо легла рука. Знакомое, не забытое с годами прикосновение. Рене обернулся, прервав молитвы, и обмер, увидев гостя.
— Атос? — только и смог сказать он. Атос обнял его, не говоря ни слова, а после наклонился к могильным плитам и положил по алой розе на каждую. — Но как вы?
— Как я здесь оказался? — поднявшись, повернулся к нему Атос. — Мне рассказал Жак. Он заехал ко мне, прежде чем вернуться к барону, и всё рассказал.
Атос с горечью смотрел на друга. От прежнего Арамиса осталась лишь оболочка: ни тени улыбки на лице, глубокие морщины на лбу, в глазах непреходящая боль, и седина на висках. «Господи, а ведь ему немногим за сорок», — подумал Атос.
— Друг мой, я немедленно двинулся в путь, как только узнал.
— Атос, это я убил их, — вдруг тихо сказал Рене, отворачиваясь.
— Не говорите так.
— Я. — Рене вновь посмотрел на Атоса, и тот внутренне содрогнулся от увиденного в них приговора, который Арамис сам себе вынес. — Я пошёл на поводу у своих чувств, пошёл против Бога. Посмел нарушить запрет, посмел позволить себе мирское счастье. Господь испытывал меня любовью, и я не выдержал испытания. Я должен был устоять. Тогда она была бы жива.
— Но тогда она не была бы так счастлива, как была эти годы рядом с вами. — Атос не успокаивал, он действительно так думал, каждое слово шло от сердца. — Друг мой, если вы в чём и грешны, если в чём и виноваты, так только в том, что полюбили.
— И своей любовью я убил их, — отвергал все оправдания Рене. — Атос, если бы вы знали, сколько раз с той ночи я сам хотел умереть. Как мне хочется этого все дни после их гибели. Тогда я смог бы увидеть их и вымолить прощение.
Глаза Арамиса лихорадочно блестели, казалось, вот-вот по щекам покатится слеза, но они оставались сухими. Атос не помнил, чтобы за все годы хоть раз видел Арамиса плачущим. Никогда.
— Арамис, поплачьте. Вас никто не видит сейчас, кроме меня.
Рене, вздохнув, покачал головой.
— Вы же знаете, Атос, что я не умею плакать. Я долго не мог понять, почему всё ещё живу, почему моё сердце не разорвалось той ночью от увиденного кошмара. А потом понял. Я живу, потому что должен отомстить. Да, такие слова грешны в устах священника. Господь говорит, чтобы мы прощали врагов наших. Но пусть я потом буду гореть в аду, а простить убийцу моих девочек я не могу. И я не успокоюсь, пока не найду его, и он не заплатит за своё зверство.
— Жак сказал, что…
— Это де Логье убил их, — прервал Рене и, вытащив из внутреннего кармана сутаны перстень герцога, протянул его Атосу. — Он убил маленькую девочку, беззащитную, невинную, просто за то, что она была нашей с Аделин дочкой, плодом нашей любви, — голос Арамиса дрожал. Ему было больно и тяжело вспоминать и говорить, но Атос не смел его остановить. — Он убил Аделин за то, что она предпочла ему меня, за то, что посмела отказать ему, не покорилась. Вы знаете, что он надругался над ней, прежде чем убил?!
Рене осел на колени у могилы Аделин и закрыл лицо рукой.
— Да, знаю… — Атос присел рядом с ним и обнял друга за плечи, а про себя подумал: «Лучше бы ты умел плакать».
— Я клянусь вам, Атос, что не успокоюсь, пока не найду де Логье, и он не заплатит за всё — Рене повернул к Атосу лицо, и тот увидел в глазах друга решимость, какой раньше никогда не видел. — Он будет умирать медленно и долго.
Рене резко поднялся. Атос встал следом за ним.
— Я с вами, друг мой. И не пытайтесь меня оттолкнуть. Я не уеду. Я буду рядом с вами.
— Вы ведь тоже любили её, Атос. Вы должны ненавидеть меня сейчас.
— Да, любил. Но она любила вас. И если уж говорить о степени вины, то я виноват не меньше вашего — я ведь тогда сам привез её к вам. И я знал, что делаю. И она знала. Мы все пошли против Бога, все посмели бросить вызов. И заплатили за это.
— Но почему их жизнями, Атос? Почему они, а не я?
Атос не знал, что ответить.
— Видимо, это ещё одно испытание. Господь так наказывает меня за дерзость и гордыню.
— Арамис, я могу остановиться в монастыре? — сменил тему Атос. — И я бы не отказался помыться и поесть. Я сутки в дороге без остановки — хотел скорее увидеть вас.
— Да, конечно. Идёмте, Атос.
Рене ещё раз преклонил колени перед могилами Аделин и Элизы, что-то прошептал, поднялся и пошёл в сторону монастыря. Он принял решение. Что бы ни происходило, но всё равно миром правит любовь, и неважно, какая это любовь. «Amor vincit omnia», как говорили в Древнем Риме. Любовь всепоглощающая, пусть и греховная, не может быть плохой в глазах Бога.
Господь наказал его за эту любовь, это расплата за нарушение обета и заповедей. Но во имя этой любви Рене твёрдо решил отступить, по меньшей мере, ещё от одной христианской заповеди. Ведь во имя любви инквизиция сжигала еретиков, во имя любви Папа направлял крестоносцев в земли сарацинов и призывал насильно крестить неверных. Так пусть во имя и в память об их с Аделин любви будет принесена эта жертва.
В Рене снова проснулся мушкетёр, и рука хотела сжимать не Библию, а шпагу. «Уничтожив де Логье я, возможно, спасу не одну невинную душу. Надо очистить землю от этой скверны. Я сам отвечу за это перед Богом. Потом. Но де Логье — не жилец.», — думал Рене, с каждым шагом всё решительнее идя к своей новой цели.
Атос молча следовал за ним. Он будет рядом с ним. И лучше бы де Логье умереть до того, как они найдут его.
***
Проснувшись на следующее утро, Атос увидел, что Арамиса в келье нет. Накануне вечером тот уложил его на кровать, сказав, что прекрасно обойдётся тонким тюфяком на полу — всё равно почти не спит по ночам, и сейчас его убогое спальное место было пусто. Зато с улицы доносился яростный звон скрещивающихся шпаг. Встав с кровати и подойдя к окну, Атос увидел Арамиса, фехтующего с другим мужчиной, скорее всего, тоже монахом. Несмотря на прохладное утро, оба были в одних лишь сорочках и штанах. Атос наблюдал за другом и отметил, что тот по-прежнему прекрасно владеет рапирой. Она так же органично смотрелась в его руке, как и Священное Писание. Да и вообще Арамис находился в отличной физической форме. Вот он провёл блистательный приём, и противник был «убит» на месте точным ударом в сердце. Он отступил на шаг и отсалютовал рапирой победителю, после чего пожал Арамису руку и скрылся в одной из дверей. Арамис же подошёл к стене, в которой как раз и было окно его кельи, и присел на камень. — Простудитесь, друг мой. Арамис поднял голову и увидел в окне Атоса. — Вы проснулись? Спускайтесь в трапезную, я сейчас подойду. Через несколько минут они сидели в небольшой трапезной. Один из братьев подавал на стол скромный, но сытный завтрак: молоко, хлеб, яйца, овощи, кашу. Атос украдкой посматривал на друга. Внешне тот был спокоен, но Атос слишком хорошо его знал, чтобы верить этому спокойствию. — Атос, я действительно в порядке. В относительном порядке. — Рене заметил взгляды графа. — Арамис, я думаю, вам не надо лишний раз говорить, что со мной вы можете быть откровенным. — Спасибо, Атос. Но я, правда, в порядке, — уверенно повторил Рене. — Ещё вчера я принял решение, а ночью, снова не сумев уснуть, пошёл в церковь и долго молился. Я молился, в мыслях разговаривал с Аделин и почувствовал, что она бы одобрила его. — Вы собираетесь найти де Логье? — Да, — твёрдо кивнул Рене. — Я не успокоюсь, пока он не заплатит за смерть Аделин и Элизы, — голос снова дрогнул. — Даже если для этого потребуется вся моя оставшаяся жизнь. — Арамис, я вчера вам не всё сказал. Я не один приехал из Блуа. — Я догадывался об этом. Вряд ли вы бы оставили маленького Рауля одного. Не в такое тревожное время. — Да, верно. Но со мной приехал не только Рауль. Теперь уже Рене удивлённо посмотрел на Атоса. — Портос приехал со мной. — Портос? — Да. Мы с Раулем заехали к нему в Валлон, и я рассказал о постигшем вас горе. Сказать, что он был разъярён, значит, ничего не сказать. Он даже не раздумывал — ехать со мной или нет. Он вместе с Раулем и слугами поехал в Париж, а я к вам — в монастырь. Я не сомневался, что вы не оставите преступление де Логье безнаказанным, и поручил Портосу посетить несколько адресов. Через день-два у нас уже будут некоторые сведения. К тому же я взял на себя смелость попросить его найти и д’Артаньяна и всё ему рассказать. Рене подумал с пару секунд, кивнул и посмотрел на Атоса взглядом, в котором тот увидел искреннюю благодарность. — В таком случае, — Рене отставил в сторону опустевшую посуду, — недолгие сборы и, думаю, часа через два мы сможем двинуться в дорогу. — Хорошо, — согласился Атос. И действительно, через два с небольшим часа они выходили во двор монастыря, где ждал монах, державший под уздцы двух осёдланных лошадей. Атос смотрел на друга, привычным движением поправлявшего верную шпагу на левом боку, и снова видел не аббата д’Эрбле, а мушкетёра Арамиса, решимость в глазах которого не оставляла никаких шансов де Логье. Арамис вскочил в седло и резко пришпорил лошадь. Та сорвалась с места в стремительный галоп. Атос последовал за ним, и вскоре два всадника неслись по улицам Нуази в сторону Парижа. Всю дорогу Арамис был мрачнее тучи. Граф, прекрасно понимая состояние своего друга, тактично молчал. Ветер трепал плащи, пытался унести шляпы. Атос держался рядом и в какой-то момент заметил предательски блеснувшие в глазах Арамиса слёзы. Что это было — может, ветер, а может… Рене гнал лошадь на пределе её возможностей. Мимо проносились леса и деревни, но он ничего этого не замечал, потому что перед глазами снова всплывали картинки из недавнего счастливого прошлого… Вот они сидят втроём холодным зимним вечером у камина, и он читает перевод на французский Овидия и Вергилия. Вот они пришли на мессу, и Элиза зачарованно слушает волшебные и величественные звуки органа. Её личико серьёзно и сосредоточено. А как она не по-детски реагировала на некоторые особо тонкие места «Буколик». Из неё могла вырасти прекрасная женщина, будущая хозяйка очага, будущая мать. Мать его, д’Эрбле, внуков! Рене снова и снова вспоминал… Как прошлым летом, гуляя по полю возле монастыря в Нуази, он рассказывал Элизе про цветы, показывал голубые васильки, красивые ромашки, величавые стебли иван-чая. А Элиза весело смеялась и повторяла за ним названия цветов, касаясь лепестков своими тонкими пальчиками. Он вспоминал, как любил поднять свою дочку на руки и кружить её по комнате, а она заливалась нежным серебристым смехом. Вспоминал, как однажды, когда они гуляли в поле, внезапно налетели тучи, и полился дождь. Он снял с себя камзол и укутал Элизу, подставив своё лицо прохладным струям. Тогда Элиза спросила его: — Папочка, а ты не боишься простудиться? — Ты заботишься обо мне, дорогая, — с улыбкой сказал он ей тогда, чувствуя необычайный приступ нежности и счастья. — Тогда пойдём к маме, нас ждёт чудесный деревенский завтрак из творога, молока и яиц! Он вкладывал в них всё своё сердце и душу, отдавал им каждую секунду свободного времени. Только рядом с ними он был счастлив! И так было бы и дальше, если бы всё не рухнуло в один миг, когда рука проклятого де Логье коснулась его девочек. Рене невольно сжал эфес шпаги, так что пальцы побелели от напряжения. Атос замечал и тучи на лице друга, и это движение руки. Как бы он хотел помочь ему облегчить боль. Но всё, что он мог сделать — это быть рядом с Арамисом. И вот вдали показались окраины Парижа. Горожане расступались перед стремительно летящими по мостовой всадниками. А те остановили лошадей лишь перед оградой небольшого домика. — Вот мы и приехали, — только и успел сказать Атос, как послышались быстрые шаги. — Ваша милость! — воскликнул Гримо, всплеснув руками. Атос и Арамис спешились. — Месье Арамис… Гримо почтительно поклонился, старательно пряча глаза. От зоркого глаза преданного слуги не ускользнуло состояние друга его хозяина. Гримо слишком хорошо знал всех четверых, и в человеке, приехавшем вместе с графом, он с трудом узнал того Арамиса, каким он его помнил. — Гримо, мы с дороги, и хотели бы отдохнуть. — Атос попытался сменить тему. — Я не устал, Атос, и хотел бы сделать один важный визит. Арамис, и правда, выглядел так, словно только что встал с постели, а не промчался десятки миль. Казалось, что желание отомстить даёт ему дополнительную энергию. — Друг мой, — терпеливо тронул Атос продолжавшую держать поводья руку, — нам всем ещё понадобятся силы. А потому надо отдохнуть. Пара часов ничего не изменит. Кстати, Гримо, а где месье Портос? Что-то я не слышу его громогласного приветствия. Значит ли это, что его нет дома? — Верно, Ваша милость, — кивнул слуга. — Месье Портос вчера весь день выполнял ваши поручения. И сегодня с утра, наскоро позавтракав и даже не дождавшись жаркого, он вновь вскочил на коня и куда-то ускакал. Гримо был неподдельно удивлён. Действительно, заставить Портоса пропустить завтрак могло только что-то из ряда вон выходящее. Впрочем, нынешняя ситуация именно такой и была. — Что ж, — кивнул Атос, — тогда мы пройдём в дом и немного приведём себя в порядок после дороги, пока будем ждать Портоса. Как Рауль, Гримо? И преданный слуга стал рассказывать хозяину последние новости, пока они шли по дорожке сада к дому. Начало темнеть, в небе стали появляться первые звёзды. Рене остановился на пороге и поднял голову вверх. Прямо над ним ярко сияли две звезды: большая и маленькая. Сердце снова сжалось. «Девочки мои», — он не мог оторвать глаз от этих двух звёзд. На плечо легла рука. — Пойдёмте, друг мой. «Верный, преданный Атос…» — Атос, — Рене обернулся, — мы привыкли воспринимать любовь как удовольствие, как радость. Но разве любовь — только лишь радость? Любовь — это ещё и борьба. Не в борьбе ли получил я свою ненаглядную Аделин? Да, в страшной борьбе, борьбе не на жизнь, а на смерть. Тогда я просто обыграл де Логье, как в игре в карты; теперь же он сыграл ва-банк и сорвал куш. Теперь идёт борьба за честь и за жизнь. И один из нас непременно проиграет, — и, закончив, Рене прошёл в дом. Атос тоже посмотрел в небо на две звезды, что по-прежнему сияли над домом: — Аделин, я клянусь вам всем святым, что сделаю всё возможное, чтобы проиграл не Арамис. Атос перекрестился, поцеловал перстень на пальце и прошёл вслед за другом в дом.
