Чай уже остыл.

Прядки его взмокших от пота чудных каштановых волос прилипали к этому дивному румяному лицу, чарующие бледные губы были такие же влажные и приоткрытые, как во всех предшествующих дичайших фантазиях, а взгляд... Взгляд был таким похотливым и ненасытным, таким податливым, словно у истинного мазохиста, по-настоящему наслаждающемуся вытаптыванием себя ненавистного в грязь. Это был тот самый идеальнейший образ — образ идеального мерзопакостного слуги, дерзкого перечащего пассива, которого сейчас, сейчас наконец-то сломали, который сам тянется за грубым звонким шлепком по заднице и за очередным гадким оскорблением в свою сторону, болезненность которых иногда заходила далеко за пределы «грязной обтраханной шлюхи». Хаджиме дышал очень громко, непозволительно громко, и каждый выдох сопровождался оборванным хрипом, а ведь хотелось уже запихать в эту глотку какую-нибудь вонючую деревенскую тряпку, чтоб уже наконец-то его заткнуть. Но, наоборот, на контрасте горело непреодолимое желание вцепиться посильнее в смуглую шею, прямо белоснежными зубами; заставить истошно выть, вопить от нестерпимой боли, чтобы чертёнок скорчился на простынях и плакал, нет уж, рыдал как миленький, захлёбываясь и продолжая бездумно, безутешно кричать, пока скрип кровати лишь напоминал о том, что да, ха, прямо сейчас я получаю удовольствие, я наслаждаюсь, а ты страдаешь! Ну что, не оправдались все эти надежды?! А ведь не надо было искать во мне пришедшего из детской сказки доброго наставника! Такой человек никогда не получит оправдания! Я чертень, чёртов смазливый извращенец, грешник, смертник и псих, хватит искать что-то, чего здесь нет, не было и никогда не будет! Хватит! Я блядская мразь, которая сейчас рушит все твои мечты, все твои надежды, всю твою душеньку втаптывает в грязь, тебя втаптывает в грязь! Ты должен меня ненавидеть, а не жаться ко мне вечерами на крыше! Я оскверню всего, всего тебя с головы до пяток, и может ты поймёшь, наконец, что я чёртов садист, да которого столетия работы в аду не простят! Не улыбайся мне, я приказываю! Нагито ловит себя на том, что беспричинно и бесполезно яростно кричит в воздух, пока грудь в припадках поднимается и опускается, совершенно один, потому что похотливое смазливое личико внезапно начинает пропадать, растекаться лужицей холодного знобящего тумана, словно никогда здесь и не было слуги, буквально умоляющего всем своим видом свершить тот самый грешок. Вместо этого вся та горячность, чувство раскалённой температуры по всему телу, возникшее во время выпуска всех горящих и давно съедающих изнутри эмоций наружу, начали добивать окончательно. Словно пытаясь внезапно наладить контакт с самим собой, аристократ ещё больше взорвался и начал физической болью избивать уже лежачего. Как по-подлому, прям в яблочко. Говорят, когда высказываешь все те мысли, которые подсознательно крутятся в твоей голове, на протяжении всего времени, всех твоих действий, становится легче. Но и тут эта инвалидность и мутированность сделали своё дело. Стало хуже. Конечности буквально плавились, и яркое отчётливое воспоминание ещё только что тут лежавшего Хаджиме вовсе уже расплывалось перед глазами. Интересно, где он? Испугался и всё-таки решил бежать подальше от всяких жутких мохнатых чудовищ? Бросил здесь, одного, в кромешной темноте? Снова? Ну и ну, да вы с отцом две капельки воды, кто бы мог подумать! Кто бы. Кто бы мог?! Кто бы мог подумать, что пока гнев, как в хрустальном кувшине, бился о стенки, нарываясь вот-вот снова выплеснуться наружу, как пробуждённым вулканом, длинные дрожащие ресницы распахнулись, и перед носом вместо голого, расцарапанного до крови и шрамов, а на худший случай убитого тела шатена, оказалось запотевшее стекло медленно едущей по дороге кареты. А сколько время вообще? Солнца-то не видать. Где он вообще? Ах, точно. Ха-ха, как забавно. Забавнейше. Кажется, вновь начался дождь, да? Ну и ну. Пора уже прекращать своё раздражение от ужасных провалившихся сделок с очень даже важными и богатенькими партнёрами (надо же быть таким придирчивым, если у тебя завалялись лишние серые купюры в кармане), перемещать в сексуальные агрессивные сны-фантазии про слишком симпатичных слуг-наркоманов с зелёными глазами, и, как только что было выяснено, слишком в последнее время многозначащих. Да, надо бы. Вот только некоторые слова, сказанные впопыхах в состоянии неконтролируемой и необъяснимой ярости во сне, на самом деле, уже прокручивались этой ночью точно неоднократное количество раз, и неудачная сделка, возможно, сейчас не имела такого сильного влияния, как последние события.

***

— Если бы господин никуда не уехал, я бы в комплекте с ещё одним кувшином холодной воды приковала бы тебя цепью в подвале, дорогой мой Хаджиме. И вот, кажется, третий день подряд его будит назойливый голос Махиру, как обычно раздражённо упирающей руки в бока и сверлящей взглядом, хотя, по идее, с утра физически невозможно никак накосячить, разве что фактом всё ещё своего присутствия в этой жизни. Что же не так? Ну и ну, вот же мамашка-то нашлась. А оказывается, времени прошло не так уж и много, как казалось. Могут же нечеловеческие мучения так сильно медлить чувство времени. Хаджиме недовольно раскрыл глаза, вгляделся уже бы в незабываемый потолок, но тут как тут всё поплыло в разные стороны красочной акварелью и цветными мерцающими пятнами. Что же, похоже, он проспал очень долго. Очень-очень долго. — Уже пол-одиннадцатого, к твоему сведению, а ты всё ещё дрыхнешь, ленивец! Вставай, мир тебя ждёт, а господин намеревается прийти точно к полднику. Так что оп-оп-оп, в темпе вальса! У тебя восемь минут! Как же хотелось, чтобы назойливое жужжание быстренько пролетело уже мимо ушей и дало нормально, спокойно, уравновешенно осознать своё существование, а главное, причину нахождения здесь, рядом с таким громким человеком. Но нет же, о чувстве жалости в этом особняке и не слышали, приходилось концентрироваться на нескольких вещах сразу, пока пятно своими чертами, слегка напоминающее фиолетового слоника, плыло мимо тусклой лампочки. К тому времени как юноша окончательно очухался и смог нормально разглядеть очертания своей загаженной комнатушки, дверь уже, грохоча как извергающийся вулкан, захлопнулась, извещая о том, что вообще, время уже пошло. Он даже не удивится, если горничная уже засекла у себя в уме таймер, настойчиво тикающий и напоминающий о скором гигантском взрыве, который сокрушит всё вокруг, ручки-ножки разлетятся в разные стороны, монотонные серые стены приобретут яркий страстный цвет, и человек, из-за которого голова так ходом идёт, наконец-то подлетит прямо в своей ночнушке в воздух, да так, что пусть весь Лондон увидит его серые панталоны. Тик-так, тик-так, тик-так… Можно с нетерпением ждать этого момента, несмотря на свою кратчайшую смерть, если вымышленный план и впрямь с задумки переместится в реальность тёмно-серыми чернилами. Шатен с бушующим внутренним нежеланием всё-таки поднялся, на всякий случай убедился, что позвоночник от такого рода матрасов не искривился в ломаную прямую, и бросил мимолётный взгляд в очень мутное старое зеркало, которое явно сюда повесили только потому, что выбрасывать на улицу было жалко. И пришлось-то с удивлением подметить, что он вообще-то тоже в ночной сорочке сейчас существует. А когда, позвольте спросить, можно было успеть в неё переодеться? Подождите-ка, а когда он вообще успел заснуть?! Очертания вчерашнего прохладного вечера начали смутно размываться, наверное, после затяжки второй-третьей, а в памяти лишь остался довольный улыбающийся Нагито, без соответствующей причины этой самой улыбки. Не лучшее, конечно, зрелище, но да уж — а чего ещё следовало ожидать? Казалось, эта смазливая бледная морда теперь будет преследовать его до конца жизни, прям до могилы, потому что сама до этой могилы и доведёт. Ну а вообще, если уж и пришло время дельных переговоров с самим собой, так с какого такого перепуга он подписался на эту хуйню?! Всю жизнь же себя учил, что всю ту дурацкую дрянь, которая заставляет терять над собой контроль, никогда себе в рот не положит. Наверняка ведь делов не лучших натворил, пока был под этим «ароматным навождение-е-ем», чёрт. И ведь скорее всего, ведь белокурый придурок человечным попробовать побыть не решится и будет напоминать о всех полупьяных бреднях и выскочках до похоронного кладбища. Тыкнет очередной раз пальцем, с издёвкой во взгляде; укажет ведь на слабость, ехидно усмехаясь. Остаётся лишь слепо и наивно надеяться, что он тоже там что-то нехорошего предпринял, может, за компанию, и не будет помнить все мельчайшие подробности того ужаса, который происходит, когда зеленоглазый перестаёт следить за своим языком. Ведь когда он перестаёт следить за языком, язык действует самовольно, свободно, находясь в предательском сговоре с настоящими мыслями, выпуская их наружу. Кретин. И тут в голову пробралась одна из самых устрашающих и леденящих мыслей за сегодняшнее немилостивое утро. А если они вообще…ну…того...поебались?! Д-да как такое вообще заб-брести могло…?! Но подниматься на крышу и проверять на наличие остатков (сами знаете чего) было довольно…страшно. Страшно перед самим собой. Страшно осознавать, что под такими весёленькими штучками могло случиться что-то подобное, настолько… не поддающееся восприятию. Он себе простить такое тогда никогда не сможет… это же щёки кровью наливаются, нет-нет-нет… пожалуйста, мать же совсем поседеет, если узнает… отречётся, да пожелает в аду гореть… он не выдержит такого… нет… Да нет, не могло такое физически. Ну не может башка забить на все установки по жизни из-за каких-то там жалких цветочков. Он любит девочек. Точка. Пышные выглядывающие груди, большие сочные попы, милые румяные личики, смущающиеся, когда муж, как заложено веками, пришёл с тяжкой работы, и теперь нахваливает приготовленный, ещё не остывший бульон. Даже от одних предположений обратного живот крутило от отвращения, да и думать об этом бесполезно: надо, как-никак, доверять себе и своим чувствам. Так, медленно и поэтапно, вопрос «каким образом платье сменилось хлопчатой голубоватой ночнушкой» встал на второй план, оставляя вместо себя попытки сконцентрироваться на работе или вообще хотя бы каких-то адекватных вещах. Похоже, мозг за один вечер уже очень сильно соскучился по способности мыслить, отчего буквально заваливал несчастного Хаджиме бессмысленными размышлениями, фактами, теориями и чем только можно, что приходило и уходило одновременно, занимая собой абсолютно всё пространство. Казалось, что голова вот-вот перегреется, просто-напросто расколется на две половинки и спокойненько покатится по винтовой лестнице наверх, выполнять всю работу за слугу, чтобы тот мог наконец спокойно полежать и отдохнуть от всей этой суеты. Когда уже картинка двух отдельных половинок лица, моющих посуду, всплыла в разуме, Хината понял, что в жизни больше не возьмёт в рот такую дрянную вещь. Возможно она и приносит какое-то там удовольствие, но, во-первых, хуй его вспомнишь; а во-вторых, последствия до ужаса отвратительны. — Уже иду, Махиру! — крикнул наконец-то вспомнивший о идущем времени зеленоглазый, судорожно завязывая дрожащими пальцами галстук на шее, а затем мигом покинул комнату, даже не окинув её взглядом напоследок, дабы вновь не уйти в течение вязкой прокрастинации. Будет не здраво, если все отложенные восемь минут уже прошли, а он занимался интереснейшим ничем, за что получит величайшего заслуженного леща или подзатыльник. Ну ничего, пробудиться можно. В зале уже стоял Сода, облокотившийся на метёлку и тихонько посапывающий. Хотя стоял — это громко сказано. Бедняга скоро прямо тут на месте свалится. Наверное, в отличие от «ленивцев» он наверняка сам встал ни свет ни заря, и, похоже, учитывая, что господнушки в особняке нет, утром парниша поработал личным кучером. — А-а, кху, наша милая дама уже соизволила явиться? — розоволосый вяло потянулся, протирая глаза и стараясь хоть как-то «расшевелиться». — Нам тут с тобой нужно лестницы драить. Не знаю зачем, но Махирочка сказала, что это поднимет господину настроение. Вот только зачем ему настроение поднимать, когда он в четыре часа утра решил ни с того ни с сего в город рвануть? По виду настроение было более чем просто приподнятым, — раздражённо добавил мученик, с намерением явно показать своё глубочайшее недовольство. — Ну, у нас же «лицо господина — икона». Любопытство, конечно, «куда это неожиданно направился мистер важность», в голову больновато кольнуло, но, если придерживаться более оптимистичного расклада, который подразумевал, что юноша не успел наговорить ничего такого, что заставило бы белобрысого прянуть к тому самому похотливому торговцу, то наверняка это были просто какие-то скучные дела по производству, целью которой являлось сделать себя ещё богаче, а окружающих ещё беднее. С позитивнейшим настроем, который был только возможен в данной ситуации, шатен схватил на лету брошенную дружком швабру, и бросил короткое, но подбадривающее «соболезную». Чем быстрее начнёт, тем быстрее закончит, так говорят? За работой, если делать в три раза ускоренней, можно отвлечься от всего постороннего. Вдобавок, плюсом являлся тот факт, что появилась наконец-то возможность пойти и тщательно обыскать, перевернуть весь кабинет, ведь судьба наконец-то дала долгожданный шанс — узнать чуть больше о таинственной личности, мучающей его уже на протяжении трёх (!!!) последних дней. Как мало и много одновременно, смотря что на протяжении этих деньков происходит. Может удача всё-таки не всегда настолько жестока? Или это жалование за все его страдания вместе взятые? Тогда спасибо, правда спасибо. Внутри всё оказалось примерно так же, как и в предшествующих представлениях-догадках. Небольшое помещение, но просторное. Есть где развернуться, ведь из всей мебели только и было что письменный стол, прилегающее к нему кресло да огроменные дубовые шкафы. Серьёзно, вдоль стены в ряд стояла уйма книжных шкафов высотой, предполагается, метра три, и сквозь стекло видно было, что так сильно они были напичканы документами, откроешь дверцу — всё мигом на тебя вывалится. И как здесь найти необходимую информацию, учитывая, что у служенного есть от силы минут двадцать? Первой в ход пошла догадка, что Нагито хранит всё самое важное и необходимое прямо под рукой, в столе. Конечно, это было бы глупо прятать что-то очень личное в столь очевидное и доступное для посторонних глаз место. Но мы тут вообще-то не в поисках личного дневника маленькой девочки, а за важными частоиспользуемыми документами: было бы влом каждый раз на лестницу к шкафу подниматься. Если уж анализировать стол, то он вообще довольно массивный, с несколькими ящиками и достаточным пространством, чтобы навалить сверху ещё одну тонну бумаг для придания атмосферы творческого беспорядка. Но будто по иронии, тут было полно совершенно ненужных бумаг, но зато разложенных по аккуратным стопочкам. Словно хозяин не хотел разбираться, что написано в документах, но вот чтобы они идеально лежали, уголочек в уголочек — это сверхважно. Что ж, к длинному списку странных черт добавляется качество перфекциониста, хотя это можно было понять с первого взгляда. Почему-то внутри подсознания такие длинные ледяные, бледные пальцы, любящие медленно и жутко постукивать по крышке стола, ассоциировались с тем самым жестоким убийцей, который, на первый взгляд, кажется просто вежливым тихим пареньком, а вечерами бессердечно расчленяет трупы. И обязательно перфекционист. Хоть ассоциация и довольно странненькая, и эти вещи, вроде бы, никак и не связаны, но кто знает, кто знает… Пальчик-пальчик, стол-стол-столик…и вскрылся вопрос: «а как тут всё перерыть, при этом абсолютно ничего не задевая, и чтобы оставить прямо как было»? Нет-нет-нет! Что за «ну проверить на всякий случай идейку надо»?! Разве будет такой скрытный человек, считающий себя чуть ли не сыном божьим, если не богом, который якобы вправе решать чужие судьбы и выдавать наказание, держать самое ценное в таком очевидном месте? Нет, это точно не Нагито. Нагито, которого он видел на протяжении этих трёх последних дней, до конца бы держал высокомерное ебало, и человечного в нём только тело, а значит, нужно искать тайник. Определённо. Вот только будет ли находиться он в кабинете? Как ни крути, а спрятать в огромном дворе, под тыквой в огороде, да даже за картиной в коридоре намного надёжней, чем в месте, которое, очевидно, с ним связано и в котором несомненно проводится много времени. Ну а ведь тогда уже придётся обыскивать не одну только комнату, а целиком, весь особняк, а на это времени, к сожалению, уже не имеется. Эх, если бы они с Казуичи были хотя бы чуточку пошустрее, поактивнее… Так, отчаиваться никогда нельзя, ведь хотя бы что-нибудь полезное, да должно здесь быть! Что-нибудь, что-нибудь, что-нибудь… Взгляд скользит по панорамному окну, чуть ли не с тем же самым видом, что и с крыши, только немного хуже; по полупрозрачным неколышущимся занавескам, по ручкам шкафов, перескакивая на тикающие часы, указывающие на без пяти минут полдник, надо уже поторапливаться… и на ковролин. И, о боже, взгляд прищуривается… вот! Вот! Неужели это оно?! Что-то важное?! Неужели удача и вправду не такая уж сука и шваль, как монашка, идущая в церковь ради денег; неужели это не типаж, дающая одним всё, а другим гордое ничего?! Он кое-как садится на коленки и со слегка потряхивающимися руками чуть ли не подползает к своей заметке: в углу, месте, которое зашторено занавесками, там уголок… не такой, какой нужно. Помолившись, чтобы это не было просто никудышной ошибкой строителей или архитекторов, Хината поднимает уголок и… Ура! Ура-ура-ура! Сердце затрепетало от предстоящей возможности, от нетерпения глянуть на то, что всё-таки лежит за неровно приделанной доской. А всё-таки Комаэда и впрямь полон недоверия к окружающим, и всё важное и правдивое старается скрыть и спрятать, глубоко, далеко, где-то за залежами. Вот словно подросток, который уверен, что весь мир настроен против него. Хотя, если учитывать, что на самом деле существуют такие люди, как сам шатен, которые пытаются влезть своими носами в то самое «личное», может, он и правильно поступает, пряча сокровенное. Ну хотя это ещё предстоит узнать, лежит ли в тайнике то самое сокровенное, настоящий клад, или же просто кучка золотых гравированных монет в качестве запаса на чёрный день. Во втором случае особой ценности находка представлять не будет — уж красть чьи-либо кровно заработанные деньги рука точно не дёрнется. Даже когда эта рука в чёрной липкой золе и ноющих мозолях, даже когда лицо побывало в мёде и воде. Итак… сверху тайника сразу лежала картина, староватая, а с неё глядели три пары вкрадчиво всматривающихся глаз. Очевидно — похоже, это его семья. Холст не был слишком большим, нарисовано всё предельно аккуратно, красиво, но тогда причину, почему он, как и все остальные холсты, все остальные картины, не висит в коридоре, радуя гостей — неизвестно. Что ж, и мать, и отец выглядели очень зрелыми, даже слишком. Обоим уже явно перевалило за четверть века, а вот дитю было только года два, если не меньше. Вообще такой юный господин выглядел очень хиленько, словно маленькая фарфоровая кукла, с которой даже поиграться нельзя, только поставить на полку и пылинки регулярно сдувать. Дотронешься слишком сильно — рассыпется на несколько маленьких осколков, что и не собрать потом. Вот только что такого произошло, что повлекло за собой изменения? Конечно, сейчас он слишком массивным не был, но прекрасно видно, что у этого властного человека силёнки, чтобы хотя бы за волосы потаскать-то, явно найдутся. Кстати, от одного представления карусели, растаскивающей людей за волосы, по телу пробежал неприятный озноб. Ожерелье. Камушки белые, блестящие, скорее всего жемчужины. Красиво поблёскивают на свету, ничего не скажешь, но это всё равно не то, что необходимо. Рядом с ожерельем лежал ещё маленький кинжал с медной рукояткой и зелёным камушком; зачем его держать в таком месте, учитывая, что кинжалы — это оружие, которое необходимо в экстренных ситуациях, когда на тебя уличные бандиты косо поглядывают, к примеру, — снова не ясно. Но тут же, быстрее чем вопрос успел прилететь в список «так много вопросов, но так мало ответов», в голове нарисовалось вполне простое логическое объяснение — очередная семейная реликвия богатых людей, которую принято «передавать из рук в руки, от отца к сыну» как что-то очень важное, хотя по сути, это чем-то важным и полезным не является и служит лишь для показывания лежания вблизи ножен корельвих, а это уж очень престижно: статус, как-никак! Ну и напридумывают же себе. Тут было ещё какое-то, по первому взгляду, барахло в виде тряпичной куклы, какого-то усатого мужчины, которая ещё была проколота во многих местах неоднократно и явно чем-то острым; полдюжины женских недешёвых украшений, которые заставляли задуматься, что может это всё лишь жалкие поползнения, а на самом деле у наследника есть же возлюбленная, встречи с которой он ждёт больше, чем утреннего взгляда в зеркало; и жуткая мутная стеклянная баночка, то ли с дорогущим вином, то ли с человеческой кровью — проверять желания не было. Что же на самом деле зацепило юркие глаза, так это относительно толстая тетрадка: старая, с кожаным переплётом и аккуратным каллиграфическим выведенным именем, непосредственно самого хозяина. Ха-ха, неужели всё же шутка про дневник оказалась вовсе не шуткой? Тогда же сейчас с десяток зайцев упадут наземь одновременно, и все от одной пули. Нельзя медлить, и нужно срочно приступить к чтению! Шумно зашуршали поблекшие желтоватые странницы, и где-то на середине, чтобы наверняка, слуга остановился и вгляделся в очень странный почерк. Текст писали словно дрожащей рукой: буквы расплывались в разные стороны, съезжали наискось, некоторые линии были намного длиннее нужного, некоторые короче, словно через эти корявые черты писавший пытался выбросить все свои эмоции на бумагу, чтобы больше не держать их горящими в голове. Прищурившись, всё-таки разобрать первое предложение получилось. Чрезмерное любопытство можно назвать восьмым грехом. В древнегреческой мифологии даже существует легенда, про юную девушку Пандору, первую женщину на земле, из-за любопытства которой на свет из сосуда вылетели все ужаснейшие беды и несчастья мира, которые только и существовали. «Как же я ненавижу этого мерзопакотснейшего чёрта и урода — Иошайо Хинату». Линия резко обрывается, и сейчас это говорится вовсе не про строчку. Про пульс. — Очень интересно, правда? Комаэда так внезапно пинает его по рёбрам, что от неожиданного удара и потери равновесия зеленоглазый заваливается набок, успевая лишь отчаянно что-то прохрипеть от боли. Ушибленное место сразу взорвалось неприятным саднящим чувством, а перед глазами помелькали утренние звёздочки, только в разы хуже. Но это был далеко не конец. За каштановые локоны ухватились, потянули вверх, отчего вместо хрипа получился чуть ли не искажённый трепещущий визг, а затем небрежно кинули на пол, уже ближе к центру комнаты. Лицо исказилось словно у настоящего психопата, которого всё же удалось по-настоящему рассердить, и всё злобное фырчание до этого было лишь пустым детским звуком. Как же было страшно. — Ну ладно, давай же тогда заниматься интересными вещами вместе! И после этих леденящих душу слов громко щёлкнула пряжка ремня.