Чай уже остыл.

Вау, так к музыкальным постановкам, платьям и тортикам ещё и добавились танцы. Происходящее с каждым разом всё больше напоминает элитную академию для маленьких леди. Стоит дождаться момента, когда урод-как-ты-посмел-меня-так унизить начнёт комедийно вытопыривать мизинец за чашкой чая. Кстати которого он употребляет ну слишком много. Так же, как и бесконечную череду сладостей. Так и до сахарного диабета совсем недалеко, вон, через дорогу перейти. Его садизм начинал переходить уже переходимые грани. Это… это поистине ужасно. Считать, что человек уже от своего рождения является грязным куском мусора, пустышкой, не способной на обладание души и вообще каких-то задатков личности. Уверен, что он глубочайше ошибается. Иногда кажется, что всё как раз таки наоборот. И нет души лишь в этих леденящих болотных глазах. Они не способны проявить жалость, сочувствие, милосердие. Они эгоистичны, и весь мир крутится лишь вокруг этих крохотных узких зрачков и длинных, словно у девушки, ресницах. Но раз так, тогда почему он не завершает начатое? У него же существуют для этого все наиудобнейшие возможности. Почему не даёт захлебнуться в мутной воде, почему позволяет согреться на солнце, почему обещает, что не будет в итоге сам что-либо предпринимать? Домогается, трогает, лапает, но останавливается в последний момент. Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Вопросы оглушают вместе с кровью, бьющей по ушам. Кулаки дико чесались, насколько хотелось хорошенько избить, приперев к стенке так, как делал Нагито, так, чтобы точно не убежал. Чтобы из носа потоком лилась кровь, а в груди оседали такие же чувства безысходности, обиды и унижения. И едкого-едкого страха. Хотелось. Очень хотелось, но всё же он продолжает сдерживаться. В голове всё ещё мирно оседал здравый смысл и чёткое понятие морали, что так делать плохо, так нельзя. Это будет отказ от своих же принципов. А принципы — личность. Честь. Её нужно отстаивать до последнего. Даже если кто-то с высоко поднятой головой доказывает, что она в тебе не числится. А может, дело было не только в чести. Кто знает. А самое интересное: в умненьких мозгах потихоньку созревал план, как найти все необходимые ответы. На эти бесконечные «как», «за что», «почему», «зачем». Или хотя бы на часть из них. Кабинет. Очевидно, ещё одно зеркало, помимо глаз. Если во время отсутствия хозяина в кабинете незаметно попасть туда, то получится его хорошенько осмотреть. А значит, наверняка, помимо груды ненужной макулатуры там точно будут какие-то личные вещи. Личные вещи — воспоминания и прошлое. Прошлое — объяснение жуткого, ужасного, раздражающего и просто мучительного характера. Но до этого нужно ещё дожить. Безусловно, самое сложное из всего плана. До этого нужно беспрекословно слушать, что тебе говорят, потихоньку насаливая полдник. А затем незаметно ударить под дых. И принести солёный полдник. Солёная месть, ха-ха-ха, боже, какой каламбур. Хината уверенно приподнялся с места, медленно приближаясь к бомбе замедленного действия. Позволил положить ладони себе на талию, посмотреть в глаза и ответно улыбнуться, произнося налегке, будто ничего такого сейчас и не произошло. А внутри размышлений Хинаты произошло как раз таки очень-очень многое. — Ну… как пожелаете, мой господин, я полностью в Вашем подчинении. ~ Аристократ довольно хлопает в ладоши, и взявшаяся буквально из ниоткуда Махиру уже здесь, покорно садится за пианино, кладя пальцы на клавиши и ждя лишь пары слов. — Что-нибудь… очень звучащее, ты ведь сможешь, дорогуша? Годы службы не прошли даром. Девушка лишь по интонации понимает, что за очень звучащее сейчас необходимо, и чуть ли не отбивает резкую мелодию, больше похожую на барный вальс. Мелодию какого-нибудь кабачка, где сумасшедшая влюблённая парочка оттанцовывает прямо на столе, под громкие аплодисменты и крики, чётко отстукивая каблучками. А зеленоглазому нравится. На удивление, очень нравится. Это не медленно и сопливо, как в дешёвых романах, это… это даже приятно — быть ведомым. Приятно отдаваться резким движениям, приятно крутиться, прижиматься, крутиться, прижиматься… головокружительно, до пены изо рта. Он никогда так прямо и не танцевал, а сейчас, даже вертясь в этом ужасающе-неудобном платье, шатен мог получать удовольствие… ого. Невероятно. После одного раза он выдохся, и если бы был девушкой, то влюбился в тирана. От одного танца. Фу, как глупо. Никогда. Никогда-никогда. — Не могу не заметить, как Ваше личико светится от счастья. Для новичка и бездарности, в целом, это было поистине восхитительно. — Это Ваш первый раз? — с ненаигранным интересом в голосе и непрерывающейся одышкой (старый уже, как-никак, для такой бурной деятельности) спросил слуга. — К сожалению, если Вы мне отдадитесь, то не будете моим первым. Но это разве плохо? Секс с более опытными парнями намного горячее, страстнее, захватывающе… До Хинаты ещё несколько секунд доходил смысл сказанных слов, и вообще с чего они тут припёрлись, но когда же они достигли пункта назначения, щёки и уши начали заметно алеть, а, в целом, он чуть не поперхнулся от смущения. Возмущения. — Д-да Вы…! Я п-про танцы имел в-виду, вообще-т-то! А н-не эти ваши…! Очередная галочка в чьих-то мыслях с гордостью появилась в списке дел на день. — А-а-а? Вы танцы имели в виду, что же сразу-то не сказали-и-и-и, — злорадно протянул Комаэда, поправляя выбившийся локон волос из причёски. Кажется бешеные завороты его вообще никак не потревожили, — Ну, было дело… личный учитель по танцам, личный учитель по латыни… Ничего интересного, так скучно, безмерно скучно. — По-моему, в личном учителе по латыни и танцам есть море чего интересного, — недовольно буркнул юноша. — Нет, что Вы. У любого ребёнка из аристократической семьи несколько личных учителей — это совершенно обыденная норма. Хоть один единственный личный учитель, даже по скоростному копанию картошки, казался зеленоглазому чудом. Бывает. — Ладно. Как насчёт сходить на крышу? — опять, удивляясь от самого себя, спросил он. Что-то сегодня как-то много удивлений за день. Да и вообще жизнь стала какой-то чрезмерно насыщенной. — На крышу? Хаджиме, Вы всё же решили совершить самоубийство ради меня?! Это так прелестно и романтично, у меня, кажется, запорхала стая бабочек в животе! — чуть ли не дрожа от восторга и восхищения уточнил белокурый. Иногда его реплики заставляли серьёзно задуматься. Очень серьёзно. — Да нет же! Ну, просто… — он замялся, вспоминая обрывки из старых времён голубого неба, — в детстве я часто залезал на крышу. Вместе с сестрой. Ну и…прикольненько было… — Какой вы шалун. — Никакой я не шалун! — Ещё какой шалун! — Да нет же! — Ша-лу-у-у-у-у-ун. — Так, мы идём уже или нет?! — Ну хорошо, раз Вам жизненно необходимо в конце дня явиться на крутую крышу, с которой можно в любой момент свалиться, переломать себе все кости или вообще разбиться насмерть, потому что это неизведанное мне слово «прикольненько», то ладно, давайте.

***

— Как насчёт закурить? — ненавязчиво спросил Комаэда. На крыше было прохладно. Ветряно. Но не холодно. По небу плыли комканые облака, но в отличие от вчерашних, они были белые и пушистые, как разбросанные кем-то кролики. Отчего на автомате хотелось мыслить... более позитивно, что ли? Конечно, у всех ведь облака напрямую влияют на настроение. Или же нет??? — Так Вы ещё, вдобавок ко всему, употребляйте? — слуга размеренно повернул голову в сторону собеседника и стал наблюдать, как тот достаёт из кармана слегка помятого пиджака какие-то цветочки. Похоже, это вовсе не уличные байки, что свет высшего общества тоже любит «забыться». Ах, а ведь он тогда того мальчишку с церковной школы неслабо побил за то, что «тот несёт чушь, и высокопоставленные люди никогда бы не занимались чем-то подобным». Неловко получилось. — Вы ведь знаете, что это безумно вредно? — решил на всякий случай уточнить парниша. Мало ли, информация о тяжком ущербе здоровью благополучно пролетела мимо ушек. — Да-да. Но я спросил, хочет ли Хаджиме курнуть, а не какие-то там последствия, или он будет слабовольным тюфяком, не способным даже пара глотнуть? Как глупо вестись на обычное «слабо». Такая детская провокация «Слабо шлёпнуть вон того по заднице? Если нет — ты трус, боящийся даже в драку полезть. Ну что, спугнул?» Но, всё же, она работает, отрицать это нельзя. Хаджиме ни при каких обстоятельствах не хотел казаться слабовольным тюфяком, несмотря на то, что его несколько часов назад открыто оскорбили ничтожеством; поэтому, даже как-то слишком уверенно, кивнул и подсел чуть ближе, чтобы было удобнее заглотнуть как можно больше пара. Запаха. Что это? В общем, эти розовенькие облачка, которые появились, когда Нагито поджёг это неизвестно откуда взятое и как действующее, и насколько опасное растение. И глотнул. Действительно много глотнул. В этот момент их коленки осторожно соприкоснулись, но почему-то этого никто не заметил. Сначала ощущение было… странным. Даже слегка горьковатым и неприятным, давящим. Но спустя несколько долгих затяжек в голову начало бить то самое расслабление, о котором столько людей ему рассказывало. Лишние мысли медленно отступили на второй план, освобождая место приятному наваждению. Словно…словно погружение в сон, после долгого тяжёлого бодрствования и тяжких работ, оно становится таким сладко-приторным… Где-то внизу пробежалась чёрная кошка, бесшумно шмыгая меж длинных колосьев. Тут бродит довольно много кошек. Дальше цветочное поле, на котором они вчера отдыхали, лес, деревья которых начали наконец расцветать после долгой злосчастной зимы, сбрасывая её остатки и покровы. Но разве эти доводы имеют какую ценность? — М-м-м… Япония… сакура… Перенесение в абсолютно другую часть света прошло успешно, лёгкая дымка окончательно осела в голове, притупляя мыслительные процессы, зато приоткрывая занавес души. И боже, как же хорошо стало без постоянных щёлкающих на фоне размышлений, догадок, вопросов… спокойствие, на этот раз добытое искусственным путём и приятно щекочущее ноздри, было в самый раз, было недостающей необходимой частичкой конструктора идеального времяпровождения. — Вижу, вам нравится, — с усмешкой подметил Комаэда. — А-а-ах… В груди начало расти горячее ощущение обжигающего огня, как после миски бульона, начавшего теперь согревать прямо изнутри. Как странно, что он до этого не обращался к такой дивной вещице… ничего ужасного… Можно ли сравнить это с алкогольным опьянением? Наверное можно, только эффект намного ярче, да и тело как-то само по себе двигается. Само трётся макушкой о чужую грудь и кладёт голову на колени, начиная лепетать какой-то бред. Всё само — это лишь самозванец, всё происходит вовсе не с ним, не с Хаджиме, он лишь добропорядочный гражданин, и лезть сам в чужие тиски никогда бы не стал. Верно ведь? Неопьянённый Хаджиме был бы по каким-то причинам не уверен. Но сейчас, в отличие от трезвого состояния, эти самые тиски не имели какого-либо сверхважного значения и домысла, как и чьи они. Подумаешь, есть пенис в брюках, нет; захотелось просто полелеяться в чужих нежных прикосновениях и обескураженном экстазе. Разве это плохо? А Нагито, кажется, был вовсе не против, что к нему ласкаются как к кошке. Стоило ли принимать это как наисветлейший знак? Наверняка нет. Будь здесь кто-либо другой, шатен поступил бы точно так же. Вот только стопроцентной уверенности в этом нет. Как-никак, не такая уж мощная трава — бывает похуже, что начинают мерещиться бабочки и мёртвые. У него явно ведь есть остатки осознанности и самообладания. Или же легковосприимчивый? Но, как говорится, что у трезвого на уме — у пьяного на языке. И весь накопившийся сброд информации, над которой бедолага днями раздумывал, обрушился на неподготовленного аристократа разом. — Тяжело-о-о, наверное, любить пацано-о-ов, да? Это же караемо и законом, и церковью, Вы ведь престу-у-упни-и-ик. Со-о-овесть не глуши-ит? — спросил Хината так, будто сам сейчас вовсе не занимался чуть ли не домогательством. От таких слов даже слегка передёрнуло. Конечно, Комаэда уже давным-давно знал, что любит мальчиков. С самого-самого детства. Вот только почему любит именно мальчиков, и насколько это караемо — уже более глубокий и сложный вопрос, а ведь этот факт не воспринимался как должное, и немало повлиял на самооценку и развитие личности ещё ребёнка. — Мм, дорогуша, осмелюсь спросить, а почему же Ваш выбор пал на премилых барышень? — А-а-ась? Как по-о-очему? Меня воспитали абсолютно верно, и в религии я нахожусь не только ради приличия или какого-то там статуса. — М-м-м, даже так? То есть, Вы считаете, что совершенно осознанно сделали этот выбор? — Да-а, конечно, — зеленоглазого, в простонародье «понесло». Он чуть приподнялся и начал тыкаться уже носом в плечо, а слова вместе с растягивающимися гласными, похожими на мычание, было всё труднее и труднее разобрать, — Вы ведь считаете, что прямиком от человека зависит, в какой семье он родится, значит, я Вам в упор и напролом буду считать, что от человека зависит, каким он родился. Только от человека. Белокурый грустно улыбнулся в ответ на это вполне объективное высказывание и осторожно уложил к себе обратно на колени Хинату, уже начавшего активно тыкать пальцем в воздух, изучая его консистенцию. Надо будет взять на заметку, что этому юноше всё же ни в коем случае нельзя употреблять какие-либо травушки. Слабенький для такого, вон как запутался в собственных умозаключениях. Верных умозаключениях. — Конечно, — затянутая пауза, в ходе которой Нагито отгоняет все совершенно не нужные сейчас болезненные воспоминания, — Конечно, я понимаю. Я совершил ужаснейшую ошибку, ещё во время своего рождения. Я полюбил, — ком в горле сдавливал звук за звуком, да и говорить то, что сам еле-еле принимаешь — невероятно трудно. Но какая разница, всё равно этот ничего не запомнит. — Я… я имею душу, да, в отличие от простолюдин… но… она была осквернена с самого начала, когда ещё никто даже и не подозревал тягостность моего преступления… покрестили грешника, забавно, правда, ха-ха-ха? — в смехе уличились нотки тщательно скрытого самобичевания, которые способны услышать лишь мы с вами, — А-ах, Хаджиме, Вы прекрасны, ведь, наверное, лучше быть никем, ненужным мусором, чем насыщенным красками исчадием ада. Комаэда бросил ещё один взгляд на собеседника и понял, что говорил это всё только самому себе: принцесса, измученная за день, мирно спала, свернувшись калачиком, и теперь не сможет узнать ближе свой объект усердного изучения. Упустить такой шанс, м-м-м…. может, это даже к лучшему. Зато тепло. А Нагито, расстегнувшему рубашку, и вовсе ничего сегодня не принявшему, почему-то тоже тепло. Какая бессмыслица. Ничто из того, что я делаю, никогда не бывает хорошим.