Голоса Красного Солнца

— Не бойся, Итачи, скоро все закончится, это не страшно. Ты только помни, что после этой снежной зимы мы непременно встретим свою весну. Вместе. Что-то большое, пушистое и мягкое запрыгнуло на живот Итачи. Едва он успел открыть глаза, как вслед за Цукиеми повалилось что-то еще более большое и тяжелое с бодрым криком: — Доброе утро комсомольцам! Просыпайся, сегодня понедельник, все проспим! В одну минуту сон прошел, Итачи резко поднялся на кровати и начал оглядываться по сторонам. Ему в действительности показалось, что он уже проспал все, что возможно было проспать. Слишком затянулся сон, столь длинный и неспокойный, что больше напоминал жуткую реальность, нежели плод уставшего воображения. — Какое сегодня число?! — Первое марта, — поднялся с него Саске и начал суетливо собирать какие-то вещи по комнате в свой портфель. На плечах его был аккуратно наброшен синий пиджак под цвет прямых, аккуратно выглаженных брюк школьной формы, а на воротнике блестел красный значок с позолотой и хорошо знакомой глазу надписью: «ВЛКСМ». Сквозь белые сетчатые занавески в комнату пробивался яркий солнечный свет, под окном слышались веселые детские крики во дворе и певучий рокот птиц, изнеженных в теплых весенних лучах. Сонливо оглядываясь, Итачи поднялся с кровати, бережно отодвигая от себя кота. Первые несколько минут Цукиеми вился вокруг него, пушистым хвостом обвивая руки. Старенький матрац несколько раз протяжно скрипнул, пока кот преспокойно устраивался среди помятых сугробов теплого одеяла. Весной начинало светлеть раньше, и утро встречалось уже с куда меньшей тяжестью и звоном в голове, однако Итачи все равно был несколько раздражен: очень хотелось повалиться назад на тонкую подушку и досмотреть сон. Топот Саске по комнате мешал. Итачи взглянул на часы, затем на брата, затем вновь на часы, после чего ударил себя по лбу и обреченно выдохнул: — Саске, у меня сегодня вторая смена. — Я думал, что первая, — усмехнулся юноша, — ну ничего, бодрое пробуждение лишним не будет. Пока на кухне гремели тарелки и отдаленно слышались голоса родителей, Итачи, все еще словно в полусне, на несколько минут застыл в ванной и недоверчиво глядел на себя. Что-то не так. Определенно что-то не так. С декабря ему снились какие-то странные обрывки несуществующей реальности, сложить которые между собой порой удавалось с большим трудом. Едва открываешь глаза, сон мгновенно улетучивается как почти неосязаемая, сказочная пелена воображения. Схватить его никак не удавалось. И снова сладостное сновидение оборвалось, не успев закончиться должным образом. Какие-то незнакомые голоса переплетались в голове, чьи-то крики, чей-то радостный смех и даже запахи, казалось, он успел запомнить запахи. Да и сам он выглядел иначе в том мире. Все это незатейливые игры подсознания, вдохновленные недавней книжкой по истории. Воображение красочно обрисовало красивые лестницы и коридоры большого старого дома, долгие душевные беседы, громкие вечера и толпы дам в пышных платьях, пляшущих на балах давно минувших времен самодержавия. «Наконец отрасли, можно завязывать хвост», — придирчиво оглядывал собственное отражение Итачи. Что-то дернуло его вновь отращивать волосы год назад. На кухне пахло растворимым кофе из цикория, отец заканчивал свой завтрак, попутно бегая взглядом по строчкам в свежей газете, а Микото накладывала Саске горячий омлет со сковороды. На плите свистел чайник, подоспела вторая порция пресного кофе для старшего сына. — Мам, сахара нет? — поинтересовался Итачи, помешивая ложкой горькую россыпь в кипятке. — Кончился, — отозвалась Микото, — если сегодня в Гастроном привезут, попробую взять нам упаковку, надо только получить талоны на этот месяц. Саске странным заискивающим взглядом глядел на брата. Спустя несколько минут, наспех закончив с завтраком, Фугаку засобирался на работу — опаздывать ему было никак нельзя. Мать, протирая мокрые руки о край домашней юбки, пошла провожать его в прихожую. Свернутая вдвое «Правда» осталась на столе. Не обращая внимания на брата, которому на месте явно не сиделось, Итачи взял в руки газету отца, пошуршал страницами и, в конце концов не выдержав, проговорил: — Ну и что? Все утро Саске дождаться не мог, когда родители выйдут из кухни, и можно будет наконец поделиться последними новостями. — Сегодня первое марта, Итачи! — он в предвкушении застучал ладонями по клеенчатой скатерти. — И чего? — сонно протянул юноша. — Мы открываем весенний сезон в рок-клубе, помнишь, я рассказывал? Сегодня будет большой концерт, все придут, даже Мадара выступает! Соберется большая тусовка новых и старых поколений рок-н-рола, о, ты не представляешь, что там будет! — А школа? — скучающе протянул Итачи, не отрываясь от газеты. — Мы собираемся вечером, после… Наруто, бедный, тащит гитару прямо на уроки, хорошо хоть, что мы в центре живем. Квартирник тут, не далеко, я успею даже забежать домой, и сразу туда. Это будет мощно, люди нас знают, публика ждет, мы такое отыграем! — Распространение идеологической рок-заразы. — строго заключил Итачи, опуская на стол газету. Ничего интересного в ней найдено не было. Последние новости столицы, речи партийных работников, лотерея и портреты вождей, — Сколько раз я говорил тебе — это опасно. Что, если прознают? Мадара втягивает вас в плохие вещи. — Дед Мадара круче любого парткома, — запротестовал Саске, дожевывая остывший омлет, — он организовал целый рок-клуб, ты бы только видел, сколько там людей, сколько молодежи, таких же точно, как мы, кто любит музыку и поет про свободу. Ты бы только знал, сколько раз Мадаре пытались запретить выступать… Но они сильные ребята, не подпускают милицию. — Кто «они»? — вскинул бровь Итачи. — Мы называем их сторожилами рок-клуба. Дед Мадара, Обито и еще один человек. Да это не важно, важно вот что — у нас есть право заявить о себе, там звучат настоящие голоса советской молодежи, а не все эти твои… что там по радио транслируют? Это все скука, все, что транслирует партия… — Не говори так, — резко перебил его вдохновенную речь брат, — если отец услышит, тебе попадет. Саске не унимался в своих рассказах. Он знал изнутри всю ту запретную жизнь, другую жизнь, где люди свободны показать свои истинные эмоции, где люди кричат, поют и танцуют, объединенные общими мелодиями и общим духом. С тех пор, как Итачи вернулся из армии и поступил на дальнейшую службу в МВД, Саске ужасно хотелось выволочь его на свободу, показать настоящую жизнь. Однако на деле в рок-клубе Итачи не ждали. Гонимые партийными порядками и ограничениями, свободолюбивые люди там презирали служителей закона. — Ты должен увидеть это своими глазами, Итачи, — Саске все равно продолжал стоять на своем, — это невероятно. — Ваши полулегальные концертики? — Не говори так пренебрежительно, пока сам не побывал! — обиделся Саске, — Приходи сегодня, в семь часов вечера, это в центре, там рядом пивной ларек, вот напротив него вход в полуподвальный этаж. Итачи невольно усмехнулся несерьезности этого описания. — Да не смейся! Вот и посмотришь, сколько там людей, и все они верят в нашу музыку. Только не показывай, что ты с милицией связан, не пустят. — Они еще и милицию не пускают?! — Ну, а что же делать, если наши концерты раз через раз запрещают, микрофоны нам выключают? — Нет, Саске, прости, но это не мое. У меня работа сегодня. — Не обманывай, ты успеешь после работы. Ради меня, сходи. Поглядишь, что мы с Наруто и ребятами поем. На дне кружки оставался лишь густой кофейный порошок, а из соседней комнаты слышалась утренняя, раздражающе-бодрая музыка по радио. Итачи в последний раз скептически взглянул на брата, но все же сдался: — Хорошо, напиши мне адрес, зайду, погляжу, с кем ты там вечера проводишь. А теперь топай в школу, опоздаешь. Музыка музыкой, но про учебу не забывай, тебе через три месяца в университет поступать. — Итачи, покорми Цукиеми и Аматэрасу, — раздался из коридора голос Микото.

***

Все оказалось в точности так, как описывал Саске — напротив вполне обычного дома старой конструкции, возможно даже дореволюционной, располагавшегося неподалеку от центра города, стоял маленький пивной ларек с неприветливой вывеской и пожелтевшим плакатом на стеклянном окошке. Низкая металлическая дверь со двора дома, спрятанная за гипсовым навесом, была наполовину приоткрыта, рядом стояло несколько человек странного вида, а из помещения звучало множество веселых пьяных голосов, смеха и какой-то западной крикливой музыки. Вход выходил в глухой двор, а потому и обитатели подобных мероприятий особенно не таились от случайных прохожих, которые здесь оказывались весьма редко. Компания молодых людей то и дело выбегала к пивному ларьку, утопая по колено в мокром снегу, и так же быстро семенила назад, в теплое помещение. В первый же день весна успела напомнить о себе. По трубам стекались мокрые дорожки остатков дневного мелкого дождя, под ногами разваливался грязный снег, а в воздухе стоял сильный запах листьев. Всю жизнь Итачи любил этот неуловимый период ранней весны, когда отступала наконец ненавистная протяжная зима, и все расцветало в царстве новой жизни. Неспешным шагом он подошел ближе ко входу, через полуоткрытую дверь нехотя присматриваясь к происходящему внутри хаосу. Заходить туда не хотелось. Всегда правильный и честный юноша, один из лучших комсомольцев выпуска, вообразить себе не мог свою причастность к подобному нелегальному сборищу опустившегося контингента, увлеченного сомнительным влиянием западных культур. Неподалеку, под козырьком балкона, курил странного вида невысокий юноша. Казалось, он был хорошо знаком с местными правилами и порядками. Стоял небрежно, самоуверенно и тяжелым взглядом обводил все выбегающие на улицу компании, лениво постукивая ногой в такт приглушенной музыке, исходящей из помещения. Итачи поежился и отвернулся — внешний вид таких людей его отталкивал. На мгновение удалось поймать неприкрыто оценивающий взгляд, отчего-то вмиг вызвавший жуткое омерзение. Глядел он как-то заносчиво и с вызовом. Возможно, подобный эффект мгновенной неприязни был произведен и отвратительным запахом дешевых сигарет, окутывающим этого человека. Теплая кожаная куртка, какие-то цепи и заклепки на руках, неряшливо торчащие из прически пламенно-рыжие волосы, почти переходящие в красный, и тяжелые ботинки из черной кожи, вид которых сам по себе говорил о том, что при ходьбе эта подошва передавила уже не одного человека на своем пути. У входа Итачи несколько помедлил. Навстречу ему из помещения выбежал дядя, улыбчиво махнул рукой, кинул в качестве приветствия: «О, Итачи, и тебя сюда затащили!», однако не дождался даже ответа — очень в нем различалась большая торопливость. Обито в два шага подлетел к курившему юноше и сквозь отдышку проговорил: — Там твой придурок… опять… иди, унимай. — Я в няньки не нанимался, сам разбирайтесь, — горделиво фыркнул юноша и не повел даже взглядом. — Он, кажется, алкоголь достал. Вы как выступать собираетесь? — Алкоголь?! — он резко подскочил, изо рта разом выплыли густые клубы дыма. Испарилась прежняя флегматичность, а глаза за одну минуту загорелись неподдельной яростью, — Кто выдал этому ребенку алкоголь? Найду и выверну наизнанку, — юноша затушил сигарету подошвой и быстрым шагом направился к двери. У самого входа он разминулся с Итачи, без всякого стеснения небрежно отодвинул его рукой и кинул презрительный взгляд, вслед за юношей пробежал Обито. По одному их настрою было ясно — что-то в организации концерта идет не так. Высокий мужчина в дверном проеме хотел было загородить им путь, однако музыкант метнул на него торопливый взгляд, с силой ударил по руке и прошипел: — Мы на музыке, отодвинулся. Обито, показывай, кого отпинать. Où est mon crétin? (фр. — Где мой придурок?) — Мадара просил без криков и драм в этот раз. — Значит молча отпинаем. Мы же истинные драматурги, mon ami, не забывай. — доносился голос уже откуда-то из самой глубины помещения. «Кто сейчас вообще говорит на французском? — подумал про себя Итачи, — Местный контингент оставляет желать лучшего». Он подошел к человеку на входе вслед за дядей. — Товарищ, проходка — один рубль. — прогремел голос. — Здесь еще и платят за вход? — вздохнул Итачи, однако все же достал из кармана брюк тонкий кошелек. — А ты как думал, — уже более дружелюбно усмехнулся мужчина, получив деньги, — мы музыкантам хоть и мало, но платим. Ты, часом, не Саске брат? — Верно. — Точно, он предупреждал о тебе. Они с Князем уже внутри. — С Князем? — не понял Итачи. Однако чуть позже ему объяснили. Как оказалось, многие исполнители жили здесь не под своими именами. Разными путями придумывались прозвища, многие подбирали их себе сами, но в целом действо это было в узких кругах весьма распространено. Внутри было шумно, душно и крайне тесно. Лица людей мешались в постоянном движении небольшой толпы. Звучала из кассетника какая-то фоновая музыка, всюду ходили (а некоторые даже и танцевали) люди совершенно разных возрастов, многие в весьма яркой и броской одежде, со странной символикой на куртках и футболках. Первое время Итачи было не по себе. Все отчего-то веселились, по горящим глазам и смеющимся лицам было ясно — они любят это место. Непонятное для других, громкое и безумное, однако хранящее в себе бескрайнее множество эмоций, адреналина и страстей, которых не встретишь нигде в той верхней показной жизни, что проходила на улицах города. Здесь все было иначе. На один вечер возможно забыться, вдоволь прыгать и кричать то, о чем нельзя кричать. Света в большом концертном зале было не много — в основном он направлялся на сцену, где без конца проходила подготовка к выступлениям. На первое марта, открытие весеннего сезона, готовилось большое шоу. Собрались почти все завсегдатаи рок-клуба, и зрители в предвкушении уже толпились у невысокой сцены, подсвечиваемой несколькими огнями задних лампочек. Все это выглядело как-то неумело и неказисто, и Итачи все еще не понимал, отчего его брат столь много и столь пламенно рассказывал об этих концертах — ведь они же совсем мелкие, подсобные, широким кругам неизвестные. Однако во многом и благодаря этому свободолюбивая молодежь столь яростно любила и оберегала это место от властей — здесь было уютно, здесь кричали души, не скованные боязнью правил. На часах уже седьмой час, а сцена все пустовала. Ясное дело, настоящий рокер обязан опоздать. Итачи стоял неподалеку от густой толпы, близ противоположной от сцены стены, и от скуки оглядывал проходящих мимо людей. Где-то впереди веселилась и шумела группа девушек, мелькнул в толпе знакомый взгляд Какаши — коллеги отца. Встретить этого человека здесь оказалось весьма неожиданно, его пребывание на подобном мероприятии грозило серьезными последствиями. Впрочем, как и для Обито и Мадары, которые, несмотря на должности в органах, покровительствовали и добровольно проводили концерты. Благодаря их содействию рок-клуб все еще не прикрыли. Близ сцены носили какие-то инструменты, гремели удары барабанных палочек — шла активная проверка аппаратуры. — Итачи! — из толпы выпутался знакомый юноша, — Не думал, что ты тут появишься. Вслед за ним показался и Саске. Внешний вид брата, еще утром аккуратного одетого в школьный пиджак, поразил Итачи: вместо пиджака красовалась неровного покроя белая рубашка, намеренно измазанная черной и красной краской, неразборчивыми надписями, среди которых несколько раз повторялась одинокая гордая буква «А». На приятеле брата оказался точно такой же костюм. В руках Саске держал длинный черный плащ из кожи, одолженный, должно быть, у Мадары или Обито, которые, конечно, радушно согласились поддержать антуражный образ своего младшего родственника. — Саске? Что за вид? — прозвучал очевидный вопрос. — Будет тебе, — отмахнулся юноша, — это все для концерта, для образа. — Вы поете в образах? — Конечно, — засмеялся Наруто, подталкивая локтем друга, — ты слышал наши песни? Нет? О, сегодня многое откроется для тебя, Итачи. Мы рассказываем сказки, оживляем истории, вот, в чем кураж. — Наруто хотел стать демоном на сцене, а стал Шутом, — усмехнулся Саске. — Вот и нет! — Надеюсь, у вас приличная музыка, — с неприкрытым недоверием проговорил Итачи. Брат уверенно закивал, однако друг его едва сдержал проступивший на губах смешок, быстро вспомнив, что о всей подноготной выступлений старшему Учихе велено не рассказывать. В любом случае, сам все увидит. — Как тебе атмосфера? — Не мое это, Саске, я тебе говорил уже, — сдержанно отвечал Итачи, — но мне очень интересно теперь взглянуть на ваше выступление. Когда, кстати, начало? Саске хотел было что-то ответить, однако грохот позади прервал его. В толпе поднялась какая-то суета, и уже спустя мгновение сквозь людей протолкнулся невысокий человек и стрелой пролетел мимо Наруто. Лица его Итачи разобрать не успел, приметил лишь длинные блондинистые волосы, и, возможно, принял бы его за девушку, если бы не резкий голос: — Наруто, спасай! — он хлопнул юношу по плечу и метнулся куда-то дальше, в толпу. Вслед за этой золотой стрелой выбежал тот приметный юноша, что несколько минут назад вальяжно курил у входа. Он так же быстро пролетел вдоль людей, попятившихся, чтобы не остаться сбитыми с ног, и на полминуты остановился близ Наруто: — Князь, помогай. Он достал лимонную водку. — Что?! — подскочил на месте «Князь». — Вы первые выступаете? — с едва заметной отдышкой продолжал человек, словно намеренно не поднимая взгляда на Итачи. — Да. — ответил за друга Саске. — Значит мы за вами. Иначе он точно накидается раньше времени, а у него сегодня первый сольник. — юноша быстро договорил и так же быстро метнулся с места в ту же сторону, куда минутой ранее скрылся блондин, успев кинуть на старшего Учиху лишь беглый усмешливый взгляд. От этого быстрого, скрытого ото всех движения и загоревшихся на мгновение глаз Итачи стало не по себе. Леденящая искра поразила его, и знакомый холод пробежал в кончиках пальцев. — Простите, друзья, я пойду помогу, — оступился Наруто с неловкой улыбкой и бросился вслед за погоней. — Что это было? — поинтересовался Итачи у брата. — Брат Наруто, — усмехнулся тот, с таким взглядом, словно то была будничная обыденность, — у него тоже своя группа, обычно вот этот, рыжий, поет, но сегодня, кажется, у них что-то новенькое. — У Наруто есть брат? — Есть, просто он редко с нами общается. В основном только с Французом. Лучше не контачить с ними лишний раз, особенно тебе, Итачи — Француз очень милицию не любит. Он местный авторитет, и много сплетен про него ходит, в основном не самые легальные истории рассказывают, сам понимаешь. Был один случай, это, конечно, слухи и мистика, но легенда гуляет. В общем, ты сам видел, он сложением-то человек не крупный, да и одевается довольно дерзко, он так и по улице разгуливает. За ним, говорят, однажды толпа пацанов с их района увязалась, ну, хулиганы обыкновенные, хотели побить да ограбить. Они вообще долго в том районе промышляли, где Наруто живет, и где Француз вот этот. Так вот, в конце концов, о судьбе троих никто все еще ничего не знает, а четвертого, главного, в отделении милиции на Дыбенко нашли, побитого до полусмерти и с чистосердечным признанием. Как Француз это сделал — все еще загадка. — Мне он сразу не понравился, — проговорил Итачи, — очередной криминал. — Но песни у него мощные, тут и говорить не о чем. Ясное дело, что он с Мадарой и Обито быстро подружился. — Не понимаю, в чем радость им с этой молодежью возиться? — Не, он-то из стариков. Итачи непонятливо взглянул на брата. — Ему двадцать пятый год идет, — усмехнулся Саске, — я сам в шоке был, когда мне рассказали. — Быть не может, этот человек словно сбежал с третьего урока и бегает здесь, пока мать не узнала. — улыбнулся Итачи. Представители рок-клуба уже не внушали ему никакого доверия. — Саске, бегите настраивать клавишные, — подошел к братьям Мадара, — через три минуты начинаем. Ждать долго не пришлось, когда на сцене загорелось еще больше света. Итачи ступил чуть ближе к толпе, чтобы лучше разглядеть брата, однако вплотную не подходил — среди людей уже бушевал взбудораженный свист и топот. Первыми на сцену вышли одноклассники Саске, лица их были знакомы Итачи еще с тех давних времен, когда он водил брата в начальную школу. Однако довольно долго не доводилось встретить этих ребят вновь, после окончания десятого класса у Итачи начались совершенно иные заботы — армия и служба в МВД на должности рядового. Юноши на сцене были совсем не похожи на живших в его воспоминаниях некогда низкорослых мальчишек с незатейливыми играми и двойками за домашнее задание, которое они в скором времени приноровились списывать у Учихи. Одно лишь в них было прежним: огненный азарт в глазах. За клавишные встал Шикамару, на ударных сидел Ли, а позади, с гитарами в руках, выступили чуть вперед Киба и Чоджи. Антураж был выдержан достойно — на плечах Шикамару небрежно висел пиджак, пестрящий металлическими значками, Ли отбивал мерный такт, разогревая толпу, а на черной майке алыми буквами горела надпись: «Юность». Судя по всему, достать подобные костюмы им удалось с большим трудом, однако это непременно стоило произведенного эффекта. Толпа суетилась, раздавались редкие ободряющие выкрики. Про себя Итачи отметил, что, кажется, группа брата в действительности пользуется немалой популярностью в этих узких кругах. В ожидании солистов уже выкрикивали наперебой названия песен. По обе стороны от сцены располагались две невысокие деревянные лесенки. По ним, навстречу друг другу, пролетели Саске и Наруто. С испачканной и изрисованной какими-то незамысловатыми картинками бас-гитарой в руках, Наруто ободряюще крикнул что-то в толпу и положил перед собой вынесенный заранее реквизит, который Итачи не сумел разглядеть. Поднялся ликующий шум. Саске стоял подле друга с гордо поднятой головой, а по плечам его спадал длинный плащ из черной кожи, полы которого взлетали от одного взмаха руки. — Рок-клуб Красного Солнца! — выкрикнул Саске, и крику его вторил гул людей, — Открываем сезон! Заиграла музыка. В этот раз это были уже не просто ритмичные удары, а спокойная, льющаяся мелодия с нотками какой-то загадочной темной сказки. Итачи внимательно глядел на сцену, в этот вечер он впервые слышал музыку брата, о которой было столько разговоров. — Ослепший старый маг ночью по лесу бродил. На кладбище разлил он волшебный эликсир. И лишь проговорил: Что ж я старый натворил? — протянул Саске в микрофон. Эта музыка пришлась по вкусу Итачи — спокойная и красивая. Однако его спокойствие в один миг прервал резкий удар по струнам бас-гитары. Ритм нарастал, и то уже была не мелодичная песня, на сцене оживал призрак настоящего, необузданного рока. Люди начинали прыгать в такт музыке, многие кричали слова наизусть — эта песня исполнялась здесь далеко не впервые, а зрители очень любили подпевать. Теплое чувство единения в бесконечном сумасшествии поджигало их сердца. — Трупы оживали — землю разрывали, Всюду выползали дико бушевали Глотки драли, все вокруг ломали, Рвали свою плоть! — Саске почти кричал во весь голос, рассказывая свою любимую страшилку. — Это место люди не любили, Потому что здесь гадов хоронили. Все они водку пили, Проклятыми были. — продолжал за ним Наруто. — Среди ублюдков шел артист, В кожаном плаще — мертвый анархист. — взмахивая руками в такт быстрой песни, Саске прошел вдоль края сцены. Теперь только Итачи понял, к чему был подготовлен весь антураж. — Крикнул он «Хой!», челюсть долой. Трупов вел он за собой! В этом что-то было. Громогласное «Хой!» эхом отдавалось в толпе. Даже Итачи отчего-то стало вдруг любопытно, пока он наблюдал, с каким выступлением и с каким огнем разгуливает по сцене его брат, и как поддерживает его множество людей в зрительном зале, как поют они песню вместе с ним. Впервые он начинал одним только внутренним чувством сознавать, что находил Саске в этих маленьких концертах — то была не просто публика, то были именно люди. Люди, объединенные одним общим вдохновением и общим сумасшествием. Совсем скоро песня про Анархиста закончилась. С минуту все — и исполнители, и зрители — приходили в себя, подготавливались к новому эмоциональному всплеску, который стоял за каждым выходом самой молодой группы рок-клуба. — Готовы, друзья? — весело прокричал в микрофон Наруто. — Взорви этот зал, хм! — послышался ответный крик откуда-то из толпы. Люди рядом начали смеяться и вторить этому крику: «Давай, Князь!» Заиграла мелодия следующей песни. Ли едва не выронил из рук деревянные палочки в ходе буйных ударов о малый барабан, бочка отбивала ритмичный веселый такт. Эта песня казалась куда светлее, чем предыдущая. Словно они специально подбирали песни друг под друга; от предыдущей веяло луной, а от этой — солнцем. — Грохочет гром, Сверкает молния в ночи, — вышел вперед Князь, глаза его завороженно блестели. — А на холме стоит безумец и кричит: «Сейчас поймаю тебя в сумку, И сверкать ты будешь в ней Мне так хочется, чтоб стала ты моей!». — Наруто почти танцевал на сцене, отбивая ритмичный такт ногами. Он обожал эту песню всей душой, и именно душу вкладывал в каждое слово. — То парень к лесу мчится, То к полю, то к ручью, Всё поймать стремится — Мо-о-олнию! — прокричала толпа громче Князя. Он рассмеялся в микрофон. Нет волшебнее эмоции, чем осознание того, что люди наизусть знают твою песню и готовы кричать ее вместе с тобой. Кричать в лицо запретам и любым преградам. Кричать про дурака и молнию. Когда вторая песня подошла к концу, Саске и Наруто еще несколько минут ходили по сцене, о чем-то перекинулись словами с друзьями, которые стояли за инструментами, а тем временем толпа в один голос кричала: «Ром!» Итачи, не понимал, к чему кричат люди, однако, судя по взгляду брата, сами исполнители быстро догадались, о чем идет речь. Где-то впереди, в гуще людей у самой сцены, сверкали в огне ламп золотые волосы юноши, что до начала выступления бегал по залу. Загораясь безумной волной вдохновения, он подпрыгивал с вскинутыми вверх руками и кричал вместе со всеми: «Давайте Ром!» — Вы хотите Рома? — заговорчески обратился Саске к толпе, вновь подхватывая микрофон и метая всюду азартный кошачий взгляд. Ли уже начинал отбивать громкие раскаты бесноватой песни. Наруто вслед за ним подскочил к краю сцены, где стоял второй микрофон, ударяя со всей силы по струнам. Гитары позади взметнулись в динамичной мелодии. — Крик подобен грому: «Дайте людям рому!» — загремел Саске не своим голосом, — Нужно по-любому Людям выпить рому! — Дамы и господа Право, какой пустяк, Кончилась вся еда, В погребе ром иссяк. На дворе Новый год, Пятую ночь подряд, — пританцовывая, Наруто метался по сцене. — Ром горожане пьют, Все в один голос вопят, — подхватил Саске, голос его зажигался на припеве: — Крик подобен грому: «Дайте людям рому!» Нужно по-любому Людям выпить рому! Наруто подхватил вынесенное заранее полотно, прикрепленное к небольшому деревянному шесту, и в продолжении последней песни подпрыгивал на сцене с гордо поднятым над головой флагом Анархии. Первую группу провожали шумно. Саске махнул со сцены брату, на лице Итачи проступила теплая улыбка. В этом действительно что-то было. Наконец ему довелось разделить этот момент запретного вдохновения со своим братом. Хоть и песни их в действительности звучали сомнительно на фоне разрешенной партией добродушной музыки. После десятиминутного перерыва на сцене показалась следующая группа. Саске в толпе видно не было, однако и беспокойства Итачи постепенно сходили на нет — он ощущал, как уютно чувствует себя в этом крайне, на первый взгляд, неуютном месте брат, а потому решил просто наслаждаться этой минутой. Давно ему не доводилось наслаждаться минутой. Пожалуй, вот уже полтора столетия. Симпатичная девушка с высокой прической настраивала клавишные. Позади нее, с красной старенькой гитарой в руках, рыжий мужчина с волосами до плеч, закрывающими почти все его лицо, говорил о чем-то с другим мужчиной, со светлыми, едва ли не пепельными волосами и барабанными палочками в руках. Люди, выходившие на перекур, вновь стекались к сцене в ожидании следующих исполнителей. Вышел весьма забавный парадокс: группы шли «по старшинству», однако, как понял Итачи из разговоров неподалеку, возраст солистов не умолял величия их музыки. Неподалеку шептались о том, что Мадара Учиха будет выступать последним. Мужчина за барабанами трижды ударил палочками в воздухе, шепот в толпе затих. На сцену вышли солисты. Обоих Итачи узнал сразу — оба невысокие, на протяжении всего вечера держались подле друг друга и наводили шум в концертном зале. «Француз» (как его называли все местные) оценивающим взглядом обвел толпу и горделиво улыбнулся. В руках второго человека была гитара Наруто. Судя по всему, за время перерыва он успел одолжить ее у брата. Это определенно был брат Наруто — такой же точно искрящийся синий взгляд, такие же точно блондинистые волосы, только длиннее в несколько раз, небрежно закрепленные в высокий хвост на голове так, что лишь неаккуратная челка спадала на глаза. Прищурившись, Итачи с особенной внимательностью вглядывался в этих людей. Казалось, словно он знал этого невысокого юношу с гитарой уже тысячу лет, только вот никак не мог вспомнить его имя. В архивах памяти так и не нашлось ни одной случайности, когда они могли познакомиться, однако Итачи не мог перестать глядеть на него. Он узнавал каждый жест. И отчего-то изнутри подступала какая-то трепетная тревожность. «Если одеть его в платье, то не отличишь от знатной дамы, — пронеслась странная мысль, — почему дамы? Почему придворной?» Опять сны. Минутами бывало такое — всплывали перед глазами обрывистые картинки из красочных снов, которые он видел едва ли не каждую ночь в последние дни. Словно именно этой весны он ждал особенно. Вспоминалось, словно тогда, в той реальности, застывшей навсегда на пожелтевших страницах истории, он дал себе обещание. — Что-то все заснули после моего брата, хм, — засмеялся в микрофон юноша, — давай, Сасори! Вновь загудела толпа. Ударили барабаны, блондин отошел от микрофона, неспешно перебирая струны баса. — Город расколется на мириады зеркал, Рвутся в любовных пожарах петарды сердец. Стенка за стенкой, душа за душою тоска Тянет в болотную топь заколдованных мест. — выхватил микрофон Француз. Люди в зале не бушевали так, как во время песен Саске и Наруто, они кружили. То была уже совсем иная музыка, чуть менее резкая, не столь громкая, но пробирающая душу. — Я же тебя никогда никому не отдам: Пело сердечко и плакали гордые льды. Наши тела бы могли отыскать по следам, Если бы мы не забыли оставить следы. — Француз выдержал непродолжительную театральную паузу. Звуки струн слились в одном громком порыве, прежде спокойный, холодный голос прокричал: — Дайте мне белые крылья — Я утопаю в омуте! — люди в зале подхватывали в такт: — Через тернии, провода В небо, только б не мучиться! Столь жесткий и серьезный в своей манере человек одним своим голосом выносил на свет неимоверную боль, скопленную годами. Он не знал этой боли лицом к лицу, но он чувствовал ее сквозь древность столетий. Это давно была не его боль, однако он кричал о ней, потому что в музыке она оживала вновь и вновь, проникала и не давала забыть, сколь дорога свободная жизнь. Пожалуй, настоящее лицо этого человека можно было увидеть только сейчас, на сцене, в терзающем крике о белых крыльях. — Друзья, — когда закончилась песня он так же, как прежде, горделиво улыбнулся, установил микрофон в стойку и властным жестом угомонил толпу, — вы хорошо знакомы с нашим небольшим коллективом. Сегодня, в честь открытия весеннего сезона, — он указал рукой на приятеля, — вторую песню исполняю не я. Мы решили показать вам новое, поэтому Дей исполняет свою песню. — толпа залилась аплодисментами. К микрофону подошел блондин. Итачи все рассматривал его, и все казалось, что это имя совсем не подходит ему. Отчего-то вдруг стало очень тепло, когда юноша на сцене аккуратно переставлял под себя стойку с микрофоном, а на указательном пальце блеснуло маленькое тонкое кольцо. Бойкая, самодовольная манера его впечатляла. Что-то необъяснимо родное проскальзывало в ней. — Давай, Дей! — Еще Француза переплюнет! — взбудоражено гудела толпа. — Эта песня написана для человека, который, наверное, никогда ее не услышит, — с минутной тоской, столь несвойственной всегда веселому лицу, усмехнулся в микрофон юноша. Мелодично запели клавишные, им вторили гитарные струны позади. Эта песня была не похожа на остальные, звучавшие всегда в стенах квартирников. Она была очень теплая. По-особенному теплая. — В метро людей вокруг не счесть, Сердце мое, мне кажется, что ты здесь. — несколько легких ударов о струны. Зрители завороженно слушали, а голос его затрепетал на припеве: — Позови меня по имени в этом аду, Ноги сломаю, но к тебе дойду, Зови по имени, сыпятся люстры, Крови сгустки во рту. Все тело Итачи пронзило острым воспоминанием. От резкого помутнения перед глазами он отшатнулся назад на два шага. — Но я знаю, что ты далеко, Ты ушел, ты уехал В дальние дали… Я бы пошел за тобой, за твоим тихим эхом, Но меня не звали, меня не звали, — продолжалась песня. Второй раз припев подхватывали люди в толпе: — Позови меня по имени в этом аду, Ноги сломаю, но к тебе дойду, По имени, зови по имени! — юноша сверкающими глазами смотрел на людей, что вдохновленно подхватывали каждое его слово. — Позови меня по имени, — кричала уже толпа. В груди Дея все трепетало, потому что на одно мгновение в этом смешении множества незнакомых голосов ему послышался один единственный, когда-то очень дорогой и очень любивший голос. Словно бы пел он в какой-то выдуманной сказке, в одном из опьяняющих, волшебных снов о давно минувшей эпохе и о единственном человеке, взгляд которого бесконечно всплывал в далеких воспоминаниях. Взгляд, который в этой жизни он никогда не видел и искренне верил, что взгляда этого не существует. «Итачи, позови меня по имени, — метнулось в один миг в голове Итачи. Юноша на сцене вздрогнул через секунду от какого-то внезапного внутреннего озарения. Ровно те же слова стрелой пронеслись в его мыслях, — Я тебя тоже люблю. Очень. Прости». Мадара на сцене объявил большой перерыв, требовалось починить педаль на бочке ударных, которую в ходе первой песни, несколько увлекшись, выломал барабанщик. Зрители расходились по разным компаниям, иные выходили на улицу, и сложно было разглядеть хотя бы какое-нибудь знакомое лицо в этой шумной толпе. Расслышав где-то у сцены голос Наруто, окруженного кучкой приятелей, Итачи быстрым шагом направился к той стороне — ему срочно надо было узнать у него одну очень важную вещь, которая не давала покоя. С большим трудом удавалось обходить идущих навстречу людей, некоторые держали в руках стаканы с квасом или пивом — в зависимости от возраста — и, увлеченные разговорами с друзьями, совсем не глядели по сторонам. Гул голосов разносился по разные стороны залы, все были в предвкушении перед выступлением «стариков». — Дед Мадара опять гитару сломает наверное, — доносился откуда-то звонкий смех. — Ему стоит отдать должное — такой концерт непросто организовать, особенно когда вся семья работает в органах. — Мадара, хитрый лис! Где он? — На сцене, ударные чинит. Стой, Хаширама, только не сломай чего! — Сасори, я на улицу, хм! Мне плохо стало на сцене. — Нечего нажраться было, — голоса приближались. — Да я трезв как стекло, ты все конфисковал, что было, предатель родины. — Я пойду Мадаре помогу, постарайся сделать так, чтобы тебя не пришлось в очередной раз отбивать от жандармов. Так Сасори всю жизнь называл представителей милиции. Его друга это всегда очень смешило. — Понял… — источник голоса вынырнул из толпы, — Черт, прости, тормоз, — он нервно усмехнулся, на полном ходу врезавшись в грудь Итачи, — меня сегодня целый день шатает. Юноша поймал на себе его ошарашенный взгляд, прищурился и взглянул с какой-то странной осмысленностью. — Князь? — вырвалось у Итачи. Рука блондина странно затряслась, он резко отшатнулся на два шага, словно увидел привидение: — К-князь это мой брат, ты походу перепутал… Ит… Ит… Черт, как же… не могу вспомнить, хм. — Итачи. — Итачи! — подхватил он, — А ты откуда знаешь? — Откуда я знаю свое имя? — саркастично переспросил Итачи. — Тебя так зовут?! — юноша резко одернул себя, — Прости, у меня бывает такое, клинит. Бывает, Сасори привык… Подожди минуту, ты действительно Итачи? — он словно не верил собственному зрению, а потому решил довериться слуху и рассудку. Однако не дождавшись ответа, он крепко подхватил странного нового знакомого за руку и повел к выходу, — Здесь душно, а тебя не существует. Точнее, его не существует, а ты, брат, очень похож. — Я тебе уже «брат»? — скривился Итачи на наглый сленг криминальных районов. — Ну не граф же ты, хм! Почти бегом он выволок Итачи на улицу, забыв при том накинуть на плечи хотя бы кожаную куртку. Итачи было холодно от одного лишь взгляда на юношу в одной белой футболке и черными подвязками на руках. Он молча глядел, как тот трясущимися руками ударяет спичкой о короб с тонкой сигаретой в зубах. Однако руки тряслись не от холода. К вечеру небо розовело. В синих тучах густились бескрайние красные поля пушистых сгустков последних солнечных лучей. Теплая желтизна пробиралась сквозь блеклую туманность и веяло легким, призрачно морозным холодком уходящего февраля. Возвращалась весна. И небо, такое же далекое, раскинувшее свои пышные дали высоко над головой, не менялось даже спустя столетия. Тонкие рыжеватые, розовые и красные струйки заката пробирались сквозь плоские крыши стареньких домов центра, местами обрушивших прежнее свое величие, обросших жестяными трубами по фасадам, однако таких же, как и прежде, пленяющих загадочной историей. Историей, которую молчаливо хранили в себе чернеющие прорези окон, свидетели давно минувших легенд. — Почему ты так удивился моему имени? — наконец прервал молчание Итачи. — Мне иногда кажется, что у меня мысли в голове путаются, — он глядел прямо перед собой и не поворачивался на собеседника, — знаешь, если однажды руку сломать, перелом еще долго заживает, а кости потом в этом месте, должно быть, слабые. Кость легче ломается в месте прежнего перелома, хм. Вот и у меня с головой так же. Не смейся, оно правда так. — Итачи совсем не смеялся, — Только вот я голову никогда не ломал. В этой жизни определенно никогда не ломал. А все равно бывает такое, словно что-то странное накатывает, голова кружится, и вспоминаются какие-то слова. И снятся какие-то люди. Интересно тебе мой бред слушать? Мне почему-то очень хочется с кем-то говорить. Кому такое расскажешь? Это ж мистика, партия не поймет. — на губах его скользнула печальная усмешка. Слово «партия» всегда было каким-то невероятно далеким и неприязненным, — А Сасори говорит, мол, «мечтать не вредно», и тему переводит. Неинтересно ему про тот век слушать. Говорит, здесь и сейчас жить надо. А как жить, когда оно каждую ночь как снежным комом накатывает и не отпускает? Как жить с мыслью о том, что я все то время, дореволюционное время, как в цветном кино, своими глазами видел, хм. Оно меня разрывает. У тебя лицо точь-в-точь, как я видел. Из снов лица не запоминаются, но вот одно я помню. Не знаю, как тебе объяснить, ты историю учил? — Хорошо учил. — Так вот, люди времен примерно первых декабристов, Императрицы и Первой Великой Войны, что сто пятьдесят лет назад закончилась, хм. Недавно вот приснилось, словно я на вечере каком-то был, в костюме тех лет, я бы так, наверно, никогда не разоделся. И все говорят, будто мы три или четыре года со дня окончания Великой Войны празднуем. А ведь это сто пятьдесят лет назад было… — Как тебя зовут? — резко прервал его Итачи, — Тебя не Дей зовут, верно? Неправильно они тебя называют. — Они сокращают. Дейдара Узумаки. — он наконец повернулся и поглядел прямо в лицо Итачи, выдохнув дым в сторону. Наконец вспомнилось это имя, столь долго вертевшееся на языке и забывающееся через минуту после пробуждения. Вдохновленный, лучисто-синий блеск в глазах. И запах, очень знакомый запах масляных красок. Значит, Дейдара и здесь занимается искусством образа. — Знаешь, — забывшись на мгновение, проговорил Итачи, — мне тоже последние несколько лет казалось, что я начинаю сходить с ума. — Отчего так? — Дейдаре нравилось с ним говорить. Хоть и похож этот человек был на тот тип комсомольца, от правильности которых его всегда тошнило. — Оттого, что я вижу одни и те же реалистичные сны про людей дореволюционного времени и все время говорю в этих снах с каким-то князем Узумаки Дейдарой. — И что же, этот князь похож на меня? — казалось, словно от этих слов Дейдара совершенно расслабился и перестал ощущать прежнюю стену между ними, какая оказывается всегда между людьми при самом первом знакомстве и пропадает при дальнейшем. — Очень. Глаза такие же, только вот наряжался он поприличнее, — улыбнулся Итачи. — Да я и сам помню, хм! — шутливо толкнул его юноша, — Извольте, господин граф, но в суровом коммунистическом раю прежними средствами не располагаем, буржуев уж давно пораскулачивали, — он состроил реверанс с незатушенной сигаретой в руках. Они говорили на странном, непонятном никому языке, но, казалось, точно понимали друг друга. Делили на двоих общую сказку и общую неозвученную боль. Как будто давние знакомые встретились спустя много лет разлуки. Только вот видели друг друга эти люди впервые. Или, быть может, не впервые, но все же слишком долго пришлось дожидаться. Однако невероятно хотелось верить в эту странную сказку, словно в действительности непреклонная сила природы, не совершающая ошибок, спустя столько лет дала сбой. И сбоем этим подарила новый шанс. Предстояло заново друг друга вспоминать. Из концертной залы вышел Сасори и, брезгливо перешагивая грязный снег, неспешно подобрался к Дейдаре. На каждом шаге его лязгали звенья цепи, прикрепленной к кожаному ремню. — Пошлите, там через минуту выступают. — он фыркнул, оглядывая Итачи сверху вниз, — а это что за пионер? Учиха? Фу, Дей, я же предупреждал с ментами не связываться. — Откуда ты знаешь, что я Учиха? — прищурился Итачи. — Догадался, — кинул Француз, — пошлите, сейчас «Перемен» будут петь.