Голоса Красного Солнца

— Красное солнце сгорает дотла, День догорает с ним. На пылающий город падает тень. — Обито ходил по сцене, взмахами рук ободряя людей в толпе в первых рядах, где блестели любимые звезды сверкающих глаз, которые в такт песне кричали: — Перемен требуют наши сердца! Перемен требуют наши глаза, В нашем смехе и в наших слезах, И в пульсации вен Перемен! — подпевал в микрофон на стойке Какаши со старенькой гитарой в руках, — Мы ждем перемен. Главный мотив концерта перешел теперь в руки «стариков», голоса которых, хорошо знакомые каждому из обывателей рок-клуба, и слова, выученные каждым наизусть, гремели и отдавались в старых стенах этого небольшого, тесного, но до жути уютного помещения. Итачи оставался чуть поодаль большой толпы, не обремененный желанием прыгать в безудержном сумасшествии в толпе взбудораженных подростков, в то время как Дейдара был уже где-то у самой сцены. Минутами виднелись где-то там, среди массы людей, его вскинутые руки и вздымающиеся вверх волосы, столь непривычно завязанные в высокий хвост на голове. Он любил отдаваться музыке, стал зависим от этого пламенного чувства минутной свободы, в которой было дозволено кричать во все горло, вторя басовитому голосу на сцене: «Перемен!». Ведь чувства горят так огненно и ярко. И, кажется, в ту минуту, после того мимолетного знакомства, быстрых взглядов, по которым Дейдара, кажется, столь долго скучал, эта пылкость пробуждалась вновь, с новой, необузданной силой. Не метались более в голове мысли о несуразности и глупости этих явственных снов, страхи о помешательстве или сдавливающее чувство одиночества, вызванное каким-то потусторонним, несуществующим воспоминанием. Словно бы раскололся столь долго томимый порыв, и плевать уже было на всякое прошлое, потому что теперь, теперь! Теперь есть только жажда будущего и свобода, ведь он, призрачный некогда «плод воображения», был совсем рядом, не скрывался в пучине веков сумрачной истории, он ждал где-то там, позади безумной толпы, и одним лишь взглядом то и дело выискивал своего, именно своего, князя среди людей, улыбаясь незаметно для себя каждый раз, когда свет лампочек со сцены мимолетно падал искрами на золотистые волны вспрыгивающих в танце волос. — В наших глазах крики «Вперед!» В наших глазах окрики «Стой!» В наших глазах рождение дня и смерть огня. В наших глазах звездная ночь, в наших глазах потерянный рай, В наших глазах закрытая дверь. Что тебе нужно? Выбирай! — допевал Обито вторую песню. Преемственность поколений ярко выражалась в выступлении этой группы на фоне предыдущего выступления Наруто и Саске. Так же расхаживал по сцене Учиха, так же отбивал струны гитары его лучший друг, пока позади на басу подыгрывал Асума, а барабаны разбивались под уверенными ударами Гая. И совершенно точно так же гудели и веселились зрители, пока в душном воздухе расплывались ударные слова любимых свободолюбивых песен, от которых воздух этот застывал в груди, и хотелось хотя бы еще на одну минуту остановить в памяти этот яркий момент, столь прекрасный в своей неуловимой быстротечности. Последняя песня была куда более лирическая. Уже не столь громогласная, пропитанная спокойной веселостью и тихой, неспешной теплотой. На этот раз звучал голос Какаши. — Пустынной улицей вдвоём с тобой куда-то мы идём, И я курю, а ты конфеты ешь. И светят фонари давно, ты говоришь: «Пойдём в кино», А я тебя зову, в кабак, конечно. — одна из первых песен группы. Незатейливый текст почти сразу полюбился давним посетителям рок-клуба, однако лишь близкие друзья знали истинную его историю, которая начиналась еще задолго до того, как была организована группа. Настолько давно, что адресат этих строк уже заканчивал десятый класс. — Восьмиклассница, восьмиклассница-а. Ты говоришь, что у тебя по географии трояк, А мне на это просто наплевать. Ты говоришь, из-за тебя там кто-то получил синяк, Многозначительно молчу, и дальше мы идём гулять. В перерыве перед выступлением последней группы Итачи все-таки удалось приметить главных вдохновительниц этой музыки: пока на сцене Мадара настраивал под себя инструменты, Обито сидел на самом краю, весело улыбался невысокой девушке в скромном платье и о чем-то увлеченно с ней разговаривал. Спустя минуту к ним спустился Какаши, к которому мигом подлетела другая, рыжая дама, одноклассница Саске, и со звонким смехом и блеском в глазах обняла его шею. На мгновение Итачи подумалось, что очень бы ей подошло дымчатое пастельное платье французской моды прошлого века, а ему — гвардейский мундир с расшитыми золотом эполетами. Но это лишь мысли. Теперь она стояла подле него в широкой джинсовой куртке с металлическими подвесками на карманах и оборванными краями, звенели в ушах крупные серебристые кольца, и с тем же, как и в былые жизни, неприкрытым восхищением глядел на нее Какаши. — Давно уж не восьмиклассница, — смеялась девушка, — а все поете. И все так же красиво, как в первый раз, когда вы пели на первом квартирнике. — Не слова в песне главное, — улыбнулся одними глазами Какаши. Лицо его, кроме глаз, пряталось за темно-синей повязкой. Как и всегда. — Тогда здесь и народу поменьше было, только вы с Рин да пара друзей Мадары, — проговорил Обито. — Мы с Сакурой и тогда подпевали, и в Лужниках будем подпевать, когда этот зрительный зал перерастет в многотысячный стадион, — улыбнулась вторая девушка. Обито аккуратно обнял ее и с мягкой улыбкой уткнулся носом в тонкое плечо: — Спасибо, Рин. В суете проносились мимо Наруто и Саске, подтягивалось к сцене все больше людей, некоторых из выступивших ранее музыкантов обступали довольные зрители. — Дамы, не все сразу, — слышался где-то неподалеку голос Сасори, — извольте, номер не даю. Приходите лучше через две недели в театр, там и встретимся. — Что на тот раз ставите? — Давно ль был последний спектакль, — шутил кто-то в толпе. — О, мы ставим невероятнейшую вещь. Успеть бы, пока партия не прознала. Выступаем со старой французской оперой, ее уже сто пятьдесят лет ставят лучшие театры Парижа. Пора бы и нам приобщаться к вечному, верно? Опера «Тодд» называется, вас непременно впечатлит. Бытуют легенды, что именно с ней впервые выступали в прошлом столетии декабристы. Там все: и сатира, и трагедия, и прекрасное от отвратительного. — Я слышал, она зародилась во Франции. — Много историй ходит, — заговорчески проговорил Сасори, — нам остается лишь догадываться. На сцене вновь показалось движение. Крайнее выступление встречали с бурными выкриками и шумом. В этот раз количество Учих умножилось вдвое — с новенькой дорогой бас-гитарой в руках стоял младший брат Мадары — Изуна. Неподалеку от него, в такой же поблескивающей в огнях сцены черной кожаной куртке, как и у всех остальных участников группы, за ударными сидел небезызвестный в узких кругах Тобирама. На тонко очерченном лице его красовались малиновые полосы, наспех нарисованные дамской помадой за сценой для придания образу рокерского бунтарства, зачесанные назад волосы серебрились среди множества тарелок ударной установки. У стойки с микрофоном стоял Хаширама. Уже порядком наведший шуму, он с неподдельным задором улыбался зрителям. — Спасибо всем, кто посетил сегодняшний концерт, — звучным голосом проговорил мужчина, — наш рок-клуб — это место, где собираются живые сердца, опаленные лучами Красного Солнца. Пойте и кричите, друзья, пока нам затыкают рты, пойте так, чтобы поколения слышали наши голоса! — ободряющей речи вторили ликующие крики толпы. На сцене появился Мадара. Он поднялся статно, не меняя всегдашней своей осанки, с черной гитарой в одной руке, полупустым стаканом светлого пива в другой и темными очками на носу. Мадара никогда не умел петь. Но он умел делать рок, жажда перемен пробиралась из его груди текстами и особенной, прекрасной в своей нескладности музыки. По первым аккордам была узнана песня, забушевала толпа. — Границы ключ переломлен пополам, А наш батюшка Ленин совсем усоп, Он разложился на плесень и на липовый мёд, А перестройка всё идёт и идёт по плану, И вся грязь превратилась в голый лёд, — Мадара с жаром вдохнул ком воздуха, волосы его метнулись в воздух от резкого взмаха головы: — И всё идёт по плану, Всё идёт по плану! Безумная, нескладная музыка, покоряющая своей неправильностью. Итачи ожидал от своего старшего родственника именно чего-нибудь подобного. Разрывающих криков, которые отчего-то столь нравились людям, покоряли мысли безумством и особенной смелостью. Редкое зрелище — столь обличающие тексты из уст одного из наиболее уважаемых кадров МВД. Однако Мадара никогда не выбирал мирную борьбу. И даже теперь, не в силах в одиночку перевернуть нынешний строй, он кричал. Кричал всенародно и гордо, вселяя свободолюбивую мысль в умы людей, бил в лоб, жестоко и радикально, оттого, быть может, старшую группу все ждали с таким неподдельным азартом в глазах. После первой песни на гитаре Мадары порвалась одна струна. Однако он этого, казалось, даже не заметил. Музыканты перекинулись взглядами, и спустя несколько минут уже вновь ударились струны в новой мелодии. — Пластмассовый мир победил, Макет оказался сильней, Последний кораблик остыл Последний фонарик устал, А в горле сопят комья воспоминаний. — О-о, моя оборона! Солнечный зайчик стеклянного глаза, Моя оборона! Траурный мячик нелепого мира, Траурный мячик дешёвого мира! — припев пели в один голос. Сквозь глухие стоны гитары слышно было, как скрипит и обрывается надтреснутый голос Мадары, и как оживает в такт ему звучный бас Хаширамы. — Моя оборона, моя оборона! — вскричал Мадара, перебивая энергичный бой ударных. В это мгновение, уже предчувствуя последующие действия друга, Хаширама отпрыгнул в сторону, а в бревенчатый пол сцены с оглушающим треском полетела черная гитара, корпус которой с треском разбился на крупные осколки. Под звонкий свист толпы спрыгивали солисты со сцены, спутываясь с восторженным ансамблем голосов. В глухом дворике у входа толпились люди, не угасали разговоры, напевали всюду строчки из любимых песен, звучавших со сцены, в морозном воздухе клубился сигаретный дым, и разливались веселые голоса старых друзей. Еще долго не пустовал концертный зал — сюда приходили не только за музыкой. Дейдара не заставил себя долго ждать. У самого выхода он вновь напал на Итачи с оживленным блеском в глазах, и, не дожидаясь возражений, увел его вслед за всеми на улицу, в маленький глухой дворик, утопающий в синеве вечернего неба. — Товарищ, не найдется спички, хм? — бросил Дейдара стоящему неподалеку парню с сигаретой. Тот, не отвлекаясь от разговора со своими приятелями, кинул блондину в руки полупустой коробок, — Ты в первый раз на концерте, верно? — Дей вновь повернулся к Итачи. — Есть такое. — И как? Обычно такие, как ты, подобные мероприятия не жалуют. — Не знаю, — растерялся на минуту Итачи, — мне подобное в новинку. Он был несколько удивлен столь самоуверенной и оживленной манерой этого человека, ведь, несмотря на то, что мысли их во многом сошлись, в этой жизни встречались они едва ли не впервые. Однако Дейдаре казалось, словно они уже давно стали старыми знакомыми. Ему все хотелось узнать больше — чем жил граф все это время до их встречи, где он был и как переменился за сто пятьдесят лет разлуки. Много вопросов еще оставалось неразрешенными, в числе которых были и странные сны обоих, столь внезапно совпавшие между собой. Сигарету наконец удалось поджечь. Пальцы знобило легким ветерком, будившим раннюю весну, Дейдара мелко переступил с ноги на ногу на месте и довольно втянул горький дым. — Будешь? — предложил он Итачи. Тот брезгливо поморщился и махнул головой, на что блондин засмеялся, — Да ну тебя, попробуй. Я никому не расскажу, хм. — Фу, — отмахнулся Итачи. — Давай, ты, наверное, вообще в жизни правила не нарушил, — усмехнулся юноша, — примерный пионер и комсомолец, да? Ты не меняешься, Итачи. Давай, давай, попробуй нарушить рамки, которые засели у тебя в голове. Ему очень нравилось глядеть на внутреннюю борьбу в глазах Учихи. Железные принципы и совесть с каждой секундой уговоров Дейдары все больше уступали ясному, любознательному интересу. Что-то еще руководило Итачи в эту минуту — быть может, если бы предлагал какой-нибудь другой человек, он бы в жизни не согласился на подобную гадость. — Ладно, давай, — сдался наконец Учиха, попытавшись взять в руки протянутую сигарету, дымящуюся мутными клубами пара. В эту секунду Дейдара, смеясь, отдернул руку, бегло оглянулся и воспрещающим жестом махнул перед лицом Итачи: — Не-а, так у тебя руки будут пахнуть. Хочешь, чтобы Саске об этом узнал? Дей сделал еще одну жадную затяжку и из своих рук дал попробовать Итачи, которого не хватило и на несколько секунд — коснувшись губами фильтра, он мигом брезгливо отшатнулся, едва сдерживая пробирающий горло кашель: — Ну и дрянь. Зачем вы все это делаете? — Мы художники, а не комсомольцы, хм. — многозначительно проговорил Дейдара и после минутной паузы добавил: — Ты сейчас домой поедешь? — Да, думаю. Надо только найти брата. — А задержаться… не хочешь? — с едва заметной надеждой в голосе проговорил блондин. И, не позволяя Итачи ответить, как бы в оправдание быстро залепетал, — Мне эти сны не дают покоя. Что, если мы одно и то же видим, что тогда? Ведь это мистика, здесь определенно какая-нибудь загадка заключается. Не бывает же так, что я всю жизнь словно тебя знал, думал, что все придумал, и тут ты собственной персоной передо мной являешься. И эта песня, хм. Я ведь ее о снах написал, и тут… Все так совпало, словно Вселенная над нами шутки шутит. Тебе снился когда-нибудь город тех лет? Помнишь ночные улицы и парк, там были наши дома, а между ними парк, и через него требовалось пройти, потом по главной улице в центре, повернуть в переулок такой узенький и вперед. Там был ваш особняк, я как сейчас это перед глазами вижу. Думаешь, я не ходил туда? Сейчас на том месте другой совсем дом стоит, но переулок тот же, и улица, и даже парк остались, хоть и переменилось все сильно. Ясное дело, столько разрушений наш город пережил. Ты помнишь? — Помню только, как мы в том парке бродили, — тепло улыбнулся Итачи. От этих красочных описаний и перед его глазами начали всплывать едва уловимые картинки сновидений. — Да, да, мы там были, точно были, хм! — торжествующе вскричал Дейдара. Наконец он встретил того, кто поверил бы его нелепым домыслам, — И гуляли, помнишь, верно, ведь не умом же я выжил? Ведь это, получается, либо мы вдвоем, не сговариваясь, с ума сошли, либо ты мне врешь, либо здесь действительно тайна заключается. Тайна! — он словно ребенок радовался этому открытию, — Значит, в этом что-то есть, я столько искал, я всю историю перешерстил с год назад, и, знаешь, главное, в чем интерес — я начал записывать сны, детали, все, что видел, и действительно многое сходилось с настоящими историческими событиями, о которых я и знать-то не мог. Вот, например, летом в тот же год, когда происходило восстание декабристов, был дан пышный императорский бал-маскарад. Откуда я мог об этом знать? А я ведь видел его, своими глазами видел, хм! Только не пойму, почему… — он резко оборвался в странном смятении. — Почему мы с тобой танцевали? — быстро понял Итачи. — Да… Так ты тоже его видел? — Видел. Этот сон мне чаще остальных снится. Я тебе тайну открою: потому что ты тогда в дамское платье вырядился. Дейдара подавился смехом: — Серьезно? Допустим, верю. Сколь глупо… Впрочем, я мог подобное сделать. — Ты ничуть не переменился. — внезапно для себя проговорил Итачи. — Да и ты, верно, тоже, хм. — блондин затушил сигарету о каменную стену здания, на что Итачи в очередной раз поморщился, однако промолчал. — Давай еще повспоминаем, я хочу знать все, все что у тебя в голове собрано — быть может, еще что-нибудь найдем. Невероятно, хм! Мы были свидетелями истории, настоящей истории, это как будто в книжке. Истинно творческая натура — Дейдару терзало азартное желание выведать все об этой случай неполадке Вселенной, которая столь удачно выпала на их судьбу. Сон, словно тонкая грань между мирами, покорил его воображение своей загадочной сутью, непостижимой сознанию тайной, которую хотелось разобрать до мелочей. Преступлением было бы игнорировать выпавший им шанс, а потому блондин не желал столь скоро отпускать Итачи от себя. Ему очень хотелось говорить с этим человеком, наговориться за все упущенные столетия. Странное тепло накрывало в этом сладком холоде вечера, рядом с ним, словно изнутри порывалось давно забытое чувство, воспоминания о котором приводили организм в совершенно новое, неразборчивое состояние, в котором, однако, хотелось находиться как можно дольше, а в мыслях скрежетал необъяснимый страх того, что в любой момент оно может вновь покинуть душу, оставляя ее наедине с сумеречным мраком этой страшной тайны. Ведь за каждой тайной кроется две стороны, одну из которых сознание старшего князя Узумаки бережливо спрятало в самые глубины, освобождая мысли его от прежних терзаний. Однако натура художника не столь проста — он ясно чувствовал, что что-то еще в нем скрывается, и мечтал докопаться через тернии, но изучить всю истинную свою суть со всеми ее противоречиями. Дейдара любил свои противоречия. Именно они составляли настоящую жизнь. — Быть может, как и тогда, пойдем и растрясем привычные будни, хм? — хитро усмехнулся Дейдара. Недолго подумав, Итачи проговорил: — Как я могу отказать старому другу? Пойду только проверю, где там Саске. Пока Итачи возвращался в концертную залу, чтобы отыскать брата, Дейдара успел растратить пять копеек на стакан пива в ларьке. Тем временем в помещении младшего Учиху нигде не было видно. Откуда-то слышались громкие разговоры молодых компаний, басистый смех Хаширамы и все так же без устали всюду сновали люди. Итачи терялся в этой толпе, не зная даже, в каком углу следует искать брата, в кругах какой компании застрял он вместе с Наруто на этот раз. Однако спустя время Саске все же удалось выцепить на полминуты из рук друзей, и, как оказалось, домой он еще совсем не собирался. На этот раз Итачи не стал протестовать — он и сам не знал, когда вернется. К тому же, брат так или иначе не остался бы один, в эту ночь они договорились переночевать вместе с Наруто, честными глазами поглядывая на Итачи, выманили у него разрешение занять комнату, чтобы «написать новую песню для альбома». Тот лишь обреченно вздохнул: в очередной раз предстоит тесниться на скрипучем диване в гостиной. Близ самого выхода у Итачи произошла еще одна встреча. Из толпы на него внезапно вынырнул Француз, однако, обманув всякие ожидания, ничего на этот раз не сказал по поводу того, что «легавых пустили в рок-клуб», вместо этого лишь изучающе прищурился и кинул в руки Учихе тонкую кожаную куртку с нашивками на карманах, среди которых гордо красовалась аккуратно вышитая красными нитями буква «А», заключенная в неровный круг: — Лови, передашь этому придурку, он забыл за сценой. — и так же быстро, как и появился, вновь скрылся в толпе. В центре города еще ходили по улицам неспешные тени прохожих, где-то позади виднелись последние слабые отблески заката, оставляющего место серой, непроглядной пелене. Итачи не мог вспомнить, когда гулял он так в последний раз. Без обременения работой и делами, свободным шагом он следовал подле человека, с которым, казалось, говорить было столь легко и наговориться представлялось невозможным. Над головой скрежетали покрытые зимними льдами крыши старых домов, переживших столь многое, что даже вообразить себе было сложно. Сколько видели людей, сколько разрушений испытали на себе эти улицы? И все стоят, так же, как и сотни лет назад, вторят оживленному разговору, и мелкие огоньки в окнах любуются этим загадочным повторением давно забытой истории. Голос Дейдары звучал совсем близко, не спрятанный за непроглядной пеленой сна, и, казалось, в самом звучании столь хорошо знакомого голоса заключаются все те же звуки: стук колес экипажей, ржанье лошадей, запряженных в кареты, оклики уличных торговцев, однако… Все словно отчеканилось через запыленное годами зеркало, и звучал теперь скрип трамваев и гул редких автомобилей на дороге. — Музыка — это для души, лишь хобби, хм, — рассказывал Дейдара. — Понимаю, — кивнул Итачи, — я тоже в школьные годы играл. — Правда? — Да. На скрипке. — А сейчас умеешь? — глаза блондина засверкали. Итачи смущенно задумался: — Я уже несколько месяцев не брал ее в руки. Но, думаю, что-то да помню. Они проходили через широкую мостовую, мощеную неровным камнем. Архитектура былой столицы была здесь та же, как и во снах, и оттого все более усложнялось загадочное дежавю, пробирающее тело до мурашек. — Как думаешь, кем мы были, хм? — Судя по всему, мы происходили из богатых сословий. — проговорил Итачи, — Балы и салоны говорят о многом. — Мы застали декабристов, — странным голосом продолжал Дейдара, накидывая на плечи поданную куртку, — жаль, что их имен нет в учебниках по истории. Стерли все, проклятые царские власти. А ведь великие люди были, первые революционеры, не зря их партия возносит. Хоть и восстание-то провалилось, оно запустило цепочку истории, взбудоражило людей, вот и произошел переворот в начале нашего века. — Я совсем не помню декабристов, — задумался юноша. Дейдара обогнал его и внезапно пронзил острыми нитями лучистого взгляда: — Знаешь, быть может, ты решишь, что я надумываю, но у меня отчего-то душа пылает, кажется, словно я был там. Но я не могу вспомнить, хм. Как ни пытаюсь пробраться сквозь эти руины воспоминаний, мне каждый раз сознание не то, совсем не то подсовывает. А я хочу знать, хочу правды, хм! Ведь сколько загадок в этом явлении, что напало на нас. К примеру, отчего именно мы двое видим это? Предположим, не сны, предположим, в действительности воспоминания, гляди, они же действительно сходятся. Но тогда почему я не могу вспомнить половину той жизни? Почему именно в нас двоих настолько истончилась грань реальности, что в один момент она треснула и пропустила нас туда? — Я тоже думал об этом и много читал психологии из той литературы, что доступна нам. Однако ни одного логического объяснения этим цикличным сновидениям я не нашел. Точнее, нашел, однако появился ты, в настоящем появился, и теперь все прежние мои теории вновь в прах. В разговоре они совершенно забылись и шли уже вдоль какого-то узкого проулка, давно миновав центр города. — Слушай, Итачи, а ты помнишь свою смерть, хм? — с неподходящей к вопросу будничностью проговорил юноша. Итачи отчего-то стало жутко: — К чему такой вопрос? — Я вот не помню. Вообще ничего не помню. Помню, как рисовал… Интересно, кстати, быть может сохранились где-нибудь те картины. Хотя я совершенно точно их нигде не выставлял. А если их нет в галереях, значит определенно сгинули эти холсты во время войны, вряд ли их кто-то мог защитить. Помню звон бокалов и речи о свободолюбии. Обрывками, лиц не могу вспомнить. И знаешь, что главное, я дальше нынешнего возраста ничего не помню. Словно черная полоса, совершенно никакой зацепки. Что, если я… — Не говори так. — оборвал его Итачи, бессознательно схватив за руку, — Жутко. — Наверное, смерть не запоминается, — продолжал Дейдара уже спокойнее, — но почему я тогда не видел никогда снов, где мне тридцать, сорок лет? Здесь определенно что-то не так. — Подожди-ка, — задумался юноша, — мы встречались на балу, который, если верить книжкам, проходил в тот же год, что и восстание декабристов. Он не успел докончить и оборвался, когда почувствовал, как крепко сцепил пальцы вокруг его руки Дейдара. Блондин поднял на него ошарашенный взгляд: — И этот год — последнее, что я помню. — Однако если я не ошибаюсь, многие декабристы успели сбежать. Именно поэтому их имена уничтожены из всех источников. — Трое погибли, хм, — холодно отозвался Дейдара, — я сдавал зачет по этому периоду месяц назад. Трое погибли. — Ты же не хочешь сказать, что?.. — А, что если так? — он торжествующе улыбнулся, когда спало минутное оцепенение, — Это что же, я вижу воспоминания настоящего декабриста, хм?! Ахренеть, и даже не расскажешь ведь никому! А ты тоже был среди них, как думаешь? — Не помню. Странно все это. — У меня дома целая библиотека исторических энциклопедий, надо поискать там, — вдохновленный порыв было уже невозможно остановить, — поехали? Здесь не так уж и далеко, на трамвай и несколько станций. — Поздно, — смутился Итачи. — Плевать, разве ты не хочешь? Разве тебе не интересно, хм? Один черт мой брат сегодня у вас ночует. Да-авай, тут до остановки недалеко, — Дейдара потянул его за рукав куртки вслед за собой. Долго сопротивляться Итачи не мог. В тех дальних районах города он бывал крайне редко, однако захватывало дух от одной только интригующей мысли о том, что принесет эта поездка. Как глоток свежего воздуха — маленький шанс вырваться наконец из бесконечной череды сменяющих друг друга дома и работы. — Мы вышли из дома, Когда во всех окнах Погасли огни, Один за одним, Мы видели, как уезжает Последний трамвай. — тихонько напевал Дейдара себе под нос, сидя у окна рядом с Итачи. Скрипели рога трамвая, а за стеклами мелькали виды засыпающего города, пышные дома старого времени плавно перетекали в новостройки, громоздкие панельки и безмолвные улицы, сложенные из бетонных плит. Смеялись они между собой тихо, так, чтобы не разбудить запоздалых рабочих, засыпающих на узеньких сидениях трамвая после бесконечно долгого дня. Сонно покачивался на своем месте невеселый кондуктор, постоянный житель этих желтых стен запоздалого вечернего транспорта. Итачи поглядывал на отражение в темных стеклах — вновь они сидели рядом, вновь нарушали спокойную тишину ночи, тихими переговорами раздражали мрачных прохожих и грелись близ друг друга, сцепленные мистической, необъяснимой связью. — Видели ночь, Гуляли всю ночь до утра. — смеялся Дейдара, мельком поглядывая на друга. В своем районе Дей знал каждый уголок, в то время как Итачи первые минуты здесь казалось, словно он очутился в совершенно другом городе. Искривленные ветви черных деревьев перекрывали серое полотно над головой, всюду вырастали непроглядные, душные стены панельных домов, одинаковые, как на подбор, закрученные в бесконечных лабиринтах. Металлические столбы таранили землю в полутемных дворах, людей почти не было, лишь изредка волочились мимо скрюченные тени, и мигала впереди блеклая вывеска продуктового магазина. Под ногами хрустел мягкий снег, в узких местах дороги смешанный с грязью. Где-то вдалеке, над одинаковыми крышами виднеющихся вдали домов вырастали громадные черные трубы, дымящиеся жуткими на вид клубами серого дыма, простирающегося над головами местных жителей. — Не бойся, я тут всех местных бандитов знаю, хм, — подливал масла Дейдара, — с некоторыми еще в одном дворе мяч гоняли. Что не говори, а я это место даже больше центра люблю. Много тут родного. Сейчас покажу двор, в котором мы с Сасори росли. — И чего красивого? — удивлялся Итачи его внезапному вдохновению, — Панельки друг на друге, какие-то сомнительные личности бродят. — Ты не поймешь, здесь не глядеть надо, здесь надо чувствовать. Это, пожалуй, нам всем родное не от видов, а от воспоминаний. Вон, гляди, на той скамейке мы, помню, порох в банках поджигали, когда мелкие были, видишь, там край подпитый, хм? — он вспоминал с теплой улыбкой, — А в этот ларек я всю жизнь бегал за квасом. Мы еще под ним сигареты прятали, под поребриком. Наши люди даже в серости красоту найдут… Искусство, оно ведь всякое бывает. Эстетическое рождается из чувства, а самые теплые воспоминания всегда искренностью рождаются. В ней жизнь, хоть в нашей стране жизнь и не обременена краской, но любая душа требует красоты, а потому красоту и в серости начинаешь находить. Легко отыскать красоту там, где она видна без всякой особенной мысли, там, где пышные фасады и огромные мосты, а ты задумайся на минуту и попробую отыскать красоту в этом лабиринте одинаковых панелек. — Я понимаю, о чем ты говоришь, — проговорил Итачи. Дейдара даже удивился — он говорил прямо то, о чем думал, однако не надеялся, что Учиха способен в полной мере перенять это. — Я вижу здесь красоту, — продолжил Итачи в ответ на заинтригованный взгляд, — ты говоришь — воспоминания будят чувства. А у меня с этим местом теперь одно воспоминание — как мы с тобой сюда вместе ехали. Это место — твой дом, и мне оно нравится. Не красотой, а сутью. Дейдара улыбнулся, однако ничего не сказал — не знал, как подобрать на это нужного слова. Итачи все-таки тоже умел красиво говорить. — Так ты немецкий учил, хм? — совсем скоро разговор перешел в совершенно иное русло. — Да. У нас в семье принято только немецкий изучать. А ты? — Я английский выбрал. Ха! — они проходили сквозь очередной полутемный двор, совершенно такой же, как и остальные. Дейдара окунул руку в мокрый снег, когда Итачи, не заметив этого, прошел чуть вперед, скомкал небольшой снежок в пальцах и с размаху запустил им в спину Учихи, — Получай фашист гранатой! Итачи резко обернулся и прищурился: — Так, значит? — он мигом подхватил комок снега и метко попал в грудь блондину. Тот рассмеялся, и, примирительно вскинув вверх руки, приблизился к другу. Однако в секунду, когда Итачи вновь потерял бдительность, Дейдара резко накинулся на него со спины со смехом и веселым криком: — Товарищи, не сдаемся! Итачи успел поймать его, но в последнюю секунду, когда устойчивая опора была почти найдена, равновесие удержать все же не удалось, а потому они вдвоем повалились в глубокий сугроб под визг Дейдары, явно не ожидавшего, что громадный представитель закона не сможет его удержать. Спина испачкалась в мокром снегу, Итачи едва успел откатиться, чтобы не придавить друга, в то время как блондин задыхался от смеха, утопая в густом сугробе. — Придурок, — иронично кинул ему Итачи в ходе попытки вылезти из сцепления рук юноши. Однако тот отступать явно не собирался, а потому, измазав нос в снегу, успел забраться на Учиху, с трудом отбиваясь от аккуратных сопротивлений. Конечно, физическая подготовка Итачи явно превышала неумелые приемы художника, но сопротивляться в полную силу он не решался. — А-ха, повалил мента, хм! — Дейдара торжествующе хлопнул руками над головой, — Сасори бы мной гордился. — Слезай с меня, — Итачи уже не сражался, а потому решился брать ситуацию переговорами. — А то что? — блестел азарт в глазах блондина. Хвост его совсем растрепался, и мокрые волосы падали на грудь Итачи. С кончика носа падали мелкие снежинки. Переговоры с ним вести было бесполезно, а потому юноша решился действовать так, как учили в армии, не применяя при том излишних методов самообороны. Он крепко подхватил Дейдару и, быстро поднимаясь со снега, поднял его над собой. От подобного жеста юноша на мгновение растерялся, после чего уже сам смеялся и кричал, чтобы его освободили. — Кто ж знал, что ты служил? — бурчал себе под нос Дейдара, отряхивая ноги от снега. — Черт, волосы, — поморщился Итачи. В полутемном сугробе была навсегда утеряна резинка, еще не слишком длинные, однако уже достаточно непослушные черные волосы растрепались по плечам. Несколько попыток Дея отыскать в снегу утерянную резинку не дали никаких результатов, он вновь выпрямился, поднял взгляд на друга и, едва сдерживая усмешку, проговорил: — Пойдем ко мне, я тебе дам резинку, хм. Помнится, во снах у тебя был длиннее хвост. — Отращиваю, — вздохнул Итачи. Удивляло, как среди череды совершенно одинаковых домов и парадных, окутанных полумраком, непроглядную густоту которого освещало лишь несколько желтых фонарей, Дейдара без труда находил нужные дороги, словно бы он смог отыскать нужный путь здесь даже с закрытыми глазами. Каждый угол и поворот был ему знаком еще с самого раннего детства, и за каждым пряталась своя глупая история: где-то закатился мяч; где-то прятался он от Сасори во время игр в прятки во дворе, после чего весь двор искал его до самого вечера, потому что сдаваться Дейдара не привык еще с самого раннего детства; на старых скрипучих качелях он нажил себе шрам на коленке, и не раз падал с металлических перил высокой проржавевшей горки; в одном из подъездов жила старая собака, которую кормил весь двор; а за соседним углом он впервые, прячась от окон, из которых могли выглянуть родители, попробовал украденную у Сасори сигарету. Сасори долго ругался на своего юного друга после того случая, и весь двор тихонько смеялся, наблюдая, как бегает семнадцатилетний француз за Дейдарой, решившим стать таким же взрослым и крутым, как и его старший приятель, но не сумевший, однако, должным образом скрыть своего преступления. — О, здравствуйте, мальчики, — улыбнулась в прихожей невысокая женщина, весьма красивая для своих лет, с ярко-рыжими волосами, аккуратно убранными в пучок на самой макушке, — Дейдара, не представишь? — Здравствуйте, — вежливо поздоровался Итачи. — Это брат Саске, он зайдет к нам, пока Наруто у них ночует. Женщина засмеялась: — Ну, вот и поменялись мы с Микото. Кушать будете? Проходи, Итачи, давно хотела на тебя поглядеть, Саске про тебя нам рассказывал. — Не, мам, — махнул Дейдара, уводя Итачи в комнату, — а папа сегодня задержится? — Да, — улыбнулась Кушина, развязывая тряпичный фартук на юбке, — ему надо несколько отчетов подготовить, думаю, придет опять за полночь. Минато трудился руководителем крупного продовольственного завода, а потому зачастую в начале месяца днями мог пропадать на работе. — Где вы так промокли? — оглядела их женщина, — Снимайте куртки скорее, я просушу. Как концерт прошел, Дейдара? — Отлично отыграли, хм. Мадара как всегда сломал гитару на сцене, а мелкие вообще!.. — юноша одними руками пытался выразить степень своего восхищения. — Твоя мама знает про концерты? — шепнул ему Итачи, когда они остались в комнате наедине. — Знает и поддерживает, — гордо проговорил блондин, попутно раскрывая ящики стола в поисках резинки для волос, — она у меня крутая. Вот, держи. Наконец Итачи вновь завязал волосы за спиной в короткий хвост, и лишь редкие пряди у лица остались не собранными. Он сидел на одной из кроватей в небольшой комнатке, которую делили между собой братья, и восхищенно осматривал это небольшое, но столь уютное помещение, пока Дейдара лазил по антресолям в поисках нужных книг. Книг здесь было действительно много. В лакированной стенке из темного дерева на застекленных полках пестрели корешки классической литературы, однако, в отличие от любой другой такой домашней библиотеки, было особенного много книг по истории. На пожелтевших обоях с мелким блеклым рисунком всюду были развешаны рисунки, прикрепленные иголками за уголки. В воздухе стоял приятный запах красок и старых книг, почти как в библиотеке, однако с каким-то странным, знакомым окрасом. На столе в углу кипел настоящий творческий беспорядок. Под ногами мешались стопки рисунков, на которых изображались разного рода вазы, горшки, гипсовые головы и капители колонн, в то время как картины на стенах явно пользовались большей любовью автора — то были пестрящие кляксы красок, живые портреты и красочные улицы, изображения серых домов со смелыми красными буквами поверх них, выведенными свободной кистью: «Свобода», «Входа нет», «Слава КПСС». Сатирические оклики свободы оживали не только в музыке, но и под кистью Дейдары. — Ты историей занимаешься? — поинтересовался Итачи. — Не совсем, хм. По долгу университета пришлось. Я на реставратора учусь, но это так… Знаешь, поступил, чтоб тунеядцем не стать. На деле я свободный художник, таковым был, есть и буду. Однажды партия непременно ослабит свое влияние, они уже постепенно угасают, и тогда… Тогда мое искусство закричит во весь голос, хм! Видишь эти надписи? Они кричат, они подрывают привычную картину мира, переворачивают элементарное восприятие, поэтому от своей линии я не отступлюсь, даже если партия погонит. Даже если придется работать по профессии, чтобы не сдохнуть от голода, все равно продолжу рисовать свое. Нашей стране необходимо свободное творчество. Поэзия, которая говорит и дышит полной грудью, хм. — Красиво, — произнес Итачи. О подобных смыслах он и не задумывался ранее. Однако этот порыв в действительности впечатлял. Здесь было очень тепло, а взгляд внезапно зацепился за башню грязных баночек на столе. — Как ты сумел достать краски? — Сасори подарил несколько лет назад, — усмехнулся Дейдара, — он тогда только поступил в худучилище, а я еще в школе был. Вот он и спионерил с мастерской краски и принес мне. Сказал рисовать. Он, конечно, та еще мразь, да и характер у него невыносимый, но он научил меня рисовать. Он вообще многому меня научил, — на губах невольно скользнула теплая улыбка от прежних воспоминаний, — не знаю, какой прок ему было со мной возиться, у нас ведь такая разница в возрасте. По меркам двора огромная. — Сколько ж вы уже дружите? — удивился Итачи. — Сколько себя помню. Я когда во двор пришел в первый раз, лет пять мне было, у них уже компания была, он один из самых старших был, а я совсем мелкий. Говорили мне, мол, не лезь к нему, а я однажды подошел и говорю: «Давай сразимся». Мы тогда постоянно с пацанами боролись. Он от меня долго отмахивался, а потом как-то сошлись. Столько лет прошло, а он меня все еще от ментов спасает… Ой, то есть… — Дейдара замялся, — ты этого не слышал. — Сделаем вид, что не слышал, — улыбнулся Итачи, — слушай, а ты не помнишь его там, во снах? Мне лицо его показалось очень знакомым. Юноша странно взглянул на него: — Нет, вроде не помню, хм. Да и о снах моих он всегда говорил, что я глупости пускаю. Одно только было за ним, однажды, когда ему лет пятнадцать было, он мне такую странность сказал, что я все еще помню. — Дейдара спародировал серьезное лицо и голосом друга произнес, — «За мной должок перед твоим будущим, поэтому я за тобой хожу. Я сам себе обещание дал, что в этот раз все иначе выйдет». — В этот раз все иначе выйдет, — задумчиво повторил Итачи, — странное у меня предчувствие. — Вот, нашел, хм! — перебил его размышление Дейдара, спрыгивая с табуретки. В руках его оказался большой пыльный томик истории Императорских времен. Усевшись рядом с Итачи, блондин в неприкрытой спешке перелистывал нужные параграфы тома, пробегая глазами по мелкому шрифту. — «Союз Кровавой Луны, — зачитал Дейдара, — союз декабристов, образованный в начале девятнадцатого века с целью борьбы с самодержавием. Основной документ — «Правда», написанный основателем тайного общества, хранится в столичном музее, политика…» Так, политика это нам не столь важно, — он забегал глазами по строчкам, — Черт, ни единого упоминания участников тех событий. Вот только: «Имена декабристов доподлинно не дошли до нашего времени, последние архивы были уничтожены во время войны после длительной бомбардировки города, известны лишь имена некоторых лиц, принимавших участие в уничтожении тайного общества…» — он резко остановился. — Что там? — Почему этого нет в даже в университетских учебниках, хм?! Итачи, ты знал, насколько древний ваш род? — Конечно, знал, — проговорил Итачи, заглядывая через плечо Дейдары в книгу, — Учихи еще с древности… — он резко оборвался. В середине строки, где остановился палец Дейдары, среди других красовались инициалы: «И. Учиха». Блондин удивленно взглянул на не менее ошарашенного друга: — Становится еще интереснее, хм. — Совпадение? — Возможно. Учитывая, сколько Учих отметилось в истории. Надо еще поискать! Должны же где-то быть хотя бы беглые описания той ночи, когда произошло восстание. В этот раз Итачи и сам присоединился к поискам. Было разрыто несколько полок в шкафу, полуоткрытые книги складировались на столе, рядом со старенькими красками и разбросанными тетрадями Наруто. Однако более распространенной информации найти никак не удавалось — слишком мало документов, большинство записей, как оказалось, было уничтожено почти сразу после попытки восстания. Обрывками воспоминаний и приходящими на ум мыслями Итачи догадывался, кто мог уничтожить большую часть документации по делу декабристов. Если все сходилось верно, то существовал лишь один человек в том веке, имевший доступ к архивам жандармерии, который не хотел бы, чтобы одно единственное имя отпечаталось в истории в списках революционеров и предателей самодержавия. Смутные сомнения пробирали его, однако озвучить их при Дейдаре он не решался. Не хотелось развеивать его веру, навеянную красивой сказкой, в доблесть и силу декабристов, которые ни при каких обстоятельствах не стали бы сдаваться в руки ненавистной власти. К полуночи Итачи уже порядком засыпал. Оживленные разговоры поутихли, Дейдара сидел за столом, с досадой перелистывая очередной учебник. — Ты спишь там, хм? — усмехнулся он. — Нет. — послышался сонный ответ. Блондин достал из шкафа собственную домашнюю одежду и кинул ею в Итачи: — Давай уже спать, я вижу, как ты носом клюешь. Свет погасили во втором часу. Еще долго Дейдара не мог уснуть, впечатленный столь ярким переворотом прежних своих догадок. Он улегся на кровати брата, в то время как друга пустил на свою — точнее, вышло это не совсем добровольно. Привычка рано засыпать и рано подниматься взяла верх над Итачи, а потому отключился он случайно, там, где сидел, пока Дейдара в очередной раз рассказывал что-то, убаюкивая столь знакомым слуху голосом. Поэтому и пришлось перемещаться в кровать брата, хоть та была куда меньше и противно поскрипывала от всякого движения. — Итачи, я не могу уснуть здесь, хм, — проговорил сам с собой Дейдара, не надеясь на ответ. — Почему? — прозвучало из темноты. — Так ты не спишь! — он усмехнулся и переполз к Итачи с подушкой в руках, — А ну-ка двигайся, я не хочу сидеть там один, хм. Тонкие волосы разметались по подушкам, и, словно в полусне, Итачи чувствовал сладкий запах, навевающий какие-то далекие, давно забытые воспоминания. Дейдара был совсем рядом, он как-то неестественно сплел руки между собой, подпирая ими подушку, и, казалось, тоже почти засыпал. Мягкое тепло обволакивало его, и вмиг стало очень спокойно, когда где-то совсем близко, здесь, наяву, он чувствовал тихое дыхание настоящего графа из своих снов. Не хотелось более думать, что было в книжках, в голове мешались спутанные сонные мысли, Дейдара хотел лишь прикоснуться к нему, словно не веря, что это не очередной сон, однако не решался открыть глаза. В одну минуту он почувствовал, как теплая ладонь легла на плечо, после чего совсем скоро провалился в сон вслед за Итачи. Всю жизнь не покидала мысль, словно он был не на своем месте. Однако лишь теперь, в эту чуть уловимую минуту столь трепетной, уютной неловкости, когда пальцы задевали спутанные на подушке черные волосы у самого лица, Дейдара наконец ощутил, что он определенно находится на своем месте. — Итачи? — он проснулся ранним утром, когда почувствовал, как аккуратно пытается привстать Учиха. Солнце с небывалым напором било сквозь наполовину задернутые шторы, — Сколько времени? — что-то странное мелькнуло в движении Итачи, — Почему ты отворачиваешься, хм? Быстрыми движениями, едва привстав над подушкой, Итачи проводил пальцами по глазам. — Что случилось? — обеспокоенно поднялся за ним Дейдара, с резким напором заставляя повернуться вновь. Он никогда, даже во сне, не видел этого человека таким. Итачи молчал, в локтях едва заметно пробежала мелкая дрожь. Пришлось с силой обхватить его за плечи и повернуть к себе — Дейдара ошарашенно похолодел и вмиг растерялся — все это время Учиха убирал с глаз слезы. — Что случилось, хм? — юноша цепко схватил его запястья, суетливо оглядывая обессилевшее лицо друга. — Вспомнил, — тихо проговорил Итачи. Казалось, даже дышать ему стало тяжело, — эти книжки, все… Я все вспомнил. Его князь был слишком близко. Безмятежно засыпал и убаюкивал мерным сопением, кипятил и заставлял бушевать все изнутри. Это сломало ту тонкую грань, что сдерживала неистовый порыв воспоминаний. — Что, что там? — засуетился Дейдара. — Помнишь, ты говорил… Что однажды поломанное сознание истончается и становится чуть более восприимчиво, как однажды сломанная кость становится слабее остальных. Я понял, почему только мы видим это. На границе жизни у нас обоих… у нас обоих было помешательство. Они не могли вылечить, медицины в нашей стране толком не было. Сознание не справилось с переходом в новую жизнь, поэтому отголоски прежнего все еще звучат в наших снах. — Так как мы жили? Что там было, хм? — не унимался юноша, — Расскажи все, Итачи! — Не могу, — он опустил взгляд, — но я больше никогда не допущу подобного вновь.