Сквозь различия и неочевидное

«97» – … и так мозг в голове плавится, так ещё и ты пиздишь какую-то неведомую хуйню без конца и края! «98» Антон уже слышимо вздыхает, потому что ещё чуть-чуть, и он правда не сможет удержать первый порыв. И совсем не факт, что это будет ответ в изысканных формулировках. Да что там, никаких заумных слов! Оставьте это сородичам с позапрошлого века. Враги изъясняются по-другому. – Слышать больше не хочу твои ебаные доводы, блядские сравнения и бескультурные попытки задеть мои предпочтения… «99» А Попов, походу, бесстрашный вообще. Неужели он не понимает, что терпение Антона не бесконечное. Ведь ничего ему не мешало унести свой графский зад с места перепалки ещё на «57». Но ему будто жжёт тот самый зад, он как напрашивается, чтобы вопрос его неудовлетворённости порешали, жёстко и радикально. – Не попадайся мне больше на глаза, увижу хоть клочок твоей ебучей шерсти рядом – прибью! Заебал. «100» Антон кидается на Попова с такой яростью, что будь тот человеком, скорее всего от костей ничего не осталось бы. Но куда уж там! Попытка атаковать наверняка выглядит как внезапная страсть к объятьям. Звук треснувшей коры дерева и сдавленный вскрик. И тут происходит то, чего можно было ожидать, но Антону этого не хотелось… кому он врёт, господи. Он впивается в губы, отдающие уже привычным запахом цветов, травы, мороженого и всё это теперь холодит чувствительную кожу. Попов пытается вырваться из его обхвата, кочевряжится и силится оттолкнуть. Вот что ему мешает? Это клыкастая особь достаточно сильна, чтобы оттянуть за самую слабую часть Антонова тела – за волосы. Как и шерсть, кожа под ней чувствительная, если резко одёрнуть, то эффект будет впечатляющий. Антон обозлится и зарычит, точно перекинется в боевую форму и начнёт биться по-настоящему. Правда, велика вероятность, что на пятидесятом году он погибнет бесславно от руки вампира, но того это будет стоить. Наверное. Не может же Попов оставить такой выпад без внимания? Ведь кочевряжения результата не дают, Антон намерен языком тому до гланд достать, чтобы затолкать туда оскорбления, что лились из этого рта в период с «54» до «82». Вот и рука зарывается в волосы на макушке, Антон позволяет себе чуть сбавить напор, чтобы при рывке зубов не лишиться, ну и… чего греха таить, попробовать хоть этой искусственной пылкостью утолить жажду… близости этого клыкастого. Разумеется, его никто после этого уважать не будет, в стае среди пацанов и так уже слухи расползлись, что «ну слишком Шастун с той фифой часто видится». А если бы ещё и отношения, так совсем там хаос и разрушенье начались. Антон успевает прикинуть, как будет собирать вещи и что в первую очередь нужно странствующему одинокому оборотню, как пальцы в волосах медленно поглаживают кожу головы, а затем и вовсе надавливают, втискивая лица и без того плотно друг в друга. Антон распахивает глаза, потому что просто не ожидал такого. Вообще, всего, чего угодно, даже очередного падения астероида, но не того… что Попов начнёт отвечать на этот дикий поцелуй и вопьётся пальцами в плечо, вместо давления в попытке оттолкнуть. Да ну бред, это же Попов! Тот самый, который обещал утопить Шастуна при первой удобной возможности в ближайшем водоёме. Тот, кто молился (хоть ему и нельзя) всем богам, чтобы те испепелили Антона на его глазах молнией. И именно тот, что сейчас испускает такой неприличный и тягучий стон прямо в целующий его рот, блаженно прикрывая глаза. «Ебать» – это слово возникает в голове как неоновая вывеска средь кромешной пустоты. И Антон не уверен, что оно однозначно. Тут и степень ахуя от такого жадного ответа, и растерянность, потому что, порыв порывом, а дальше надо как быть, если это что-то серьёзнее, чем просто обжимания. Но всё это настолько фоном, что Антон всем собой воспринимает только один смысл. Антон отрывается на силу от вкусного – а вот это уже совсем редкостный пиздец, так сильно никого в жизни не хотелось съесть – рта и, рыча неконтролируемо, прижимается к уху. – Блять, я тебя выебу, Попов! Клянусь, затрахаю до смерти. Стон в ответ превосходит ожидания, которые, оказывается, у Антона есть. Были. Их снесло этим звуком вниз по телу и подожгло остатки здравого смысла. Шастун рукой хватается за бок, путаясь пальцами в крае футболки, а другой отламывает кору возле головы Попова. Тот даже не дёргается, а на угрозу с ним расправиться сексуальным насилием только улыбается. Антон назвал бы это движение губ коварным. – Выполняй давай, – шипит он как раздражённый кот, разворачивается в обхвате и откидывает голову на плечо, – обещанного три года ждут. Я уже план перевыполнил раз десять. – Сука. И это не оскорбление вампирского графа, нет, это дичайший восторг от ощущения, как прохладное тело в руках похотливо – именно это слово – потирается о него, для удобства упираясь руками в ствол. Антона не отпускает ощущение, что от жары этой ночью он просто в обморок свалился. Всё, что сейчас его тело ощущает понапридумал тот самый оплавившийся мозг. Попов прошёл мимо него с книгой в руках и, как и хотел в первую встречу, накидал унизительных слов в его адрес. – Ты опять? – голос Попова из фантазий звучит в высшей степени требовательно. – Шастун, не тяни кота за интимности, ты же тут кичился своими намерениями… – Укушу, если будешь выёбываться. Антон угрожает, хватая за бедро, потому что этот вампирский зад не угомонится никак, всё ищет приключения на себя. – Укуси, – постанывает он, походя проводя губами по щеке, – искусай меня. И буду я полумышь, полуволк… – Никаких половин, – отсекает чушь Антон, прихватывая кожу на загривке, – ты мне нужен клыкастым, а не хвостатым. – Все свои извращённые вкусы озвучь, – ноет Попов, но, кажется, совсем наигранно, – у меня же недостаточно стоит. Давай, чтобы я отупел до твоего уровня. Хищную улыбку Антон даже давить не собирается, он так хочет всего этого, что пропускает подкол про его умственные способности. Да, в данный момент он не умнее Журавля, что недавно в костёр прыгнул, чтобы доказать, что «волчары не горят». Тушили его всей стаей, угарая громче ворон на деревьях у кладбища. – И что, даже не скажешь, что «брезгуешь моими грязнющими лапищами», если в трусы к тебе полезу? – Как же много ты пиздишь, Шастун. Антон ещё помнит, что испытывал, когда падал вместе с самолётом, он знает, каково это, умирать. То, что сейчас вытворяет с ним Попов, не похоже на это вообще никак. А именно: прогибается в спине, чем заставляет через ткани притереться член к заднице, в скрюченном положении захватывает губы и целуется так, что брови на лоб лезут, а ещё как-то совсем открыто берёт за руку и укладывает раскрытую ладонь прямо на свой пах, сжимая поверх собственными пальцами. Антон не понимает, что почти воет от ощущений в неуёмные в желании сосаться губы. Попов при своём напоре и активности податливый и совсем уж млеет, когда Антон гладит его по голой коже, задирая футболку. «На сухую приятно не будет», – думает вдруг Антон, поражаясь своей сознательности. Не он ли хотел заткнуть своего врага, заставить мучиться и умолять о пощаде? Впервые за эти долгие годы Антон осознаёт, что у каждого такого желания есть обратная сторона, и именно её теперь жаждет он больше, чем воды в этом пекле. Заткнуть поцелуем, заставить изнемогать от желания и умолять не останавливаться. – Погоди, – выдыхает он, запыхавшись, – ну серьёзно, не в лесу же тебя раскладывать во всех позах. Попов закатывает глаза, Антон уверен, что на свой гениальный мозг он любуется часто, преимущественно в его компании. Не до конца понятно, зол он или что-то ещё. Просто кажется сейчас они вполне готовы вернуться к прежнему типу общения. – А мне казалось, что ты авантюрист и любишь эксперименты, – пожимает плечом Попов. – Я? Ты правда настолько хорошего мнения обо мне? – Вот уж не мечтай, псина, – и Антон еле успевает подставить руки, чтобы этот прыжок не оказался в бездну, – неси ко мне домой, там продолжим. Антон глупо хлопает глазами, пока его не чмокают куда-то под челюсть. Очень нежно. – Надо торопиться, вдруг папенька заявится. Антон правда не помнит, как мчался до поместья, зато очень отчётливо ощутил, как им почти выбили дверь в спальню и толкнули на кровать. Попов – вообще-то, у него имя есть, сложно вспоминать, когда тебя так соблазняют – захлопывает многострадальную дверь и каким-то особенно широким прыжком оказывается рядом с неказисто упавшим оборотническим телом на кровать. – Ну чего ты залип? – этот вопрос наверняка озвучен с целью поторопить. Но Антон вдруг так умиляется, до розовых звёзд перед глазами. Ведь это он сейчас намеревается устраивать сеанс развратов с самим графом Поповым-младшим! Тот с какой-то радости на это подкинулся и теперь даже имеет претензии по скорости исполнения. Но Шастун едва не трескается лицом от улыбки, проводит пальцами по гладкой коже на щеке, прикрывает глаза и чувствует себя таким сопливым романтиком, каким в жизни просто не успел быть. И его тоже вдруг понимают, Попов плавно обхватывает руку за запястье, гладит пальцами вниз-вверх медленно, кажется, что моргает также неспеша. Антон любуется на родинки той самой щеки под его пальцами, ловит блики в голубых глазах, очерчивает взглядом губы, невольно облизывает свои, принимает всей сутью мягкую ласку пальцев, и сам тает, потому что… так надо было с самого начала. Антон даёт им немного поплавать в этом сахарном вареве, чтобы заземлиться… вот какой глагол вспомнил, а ещё говорят, что он тупой. И улыбается в момент, когда понимает, что за поцелуем они тянутся одновременно. Арсений. Обнаружить в памяти имя того, кого целуешь второй раз в жизни, это что-то на необычном. Антон гладит шею и снова пытается притянуть к себе за талию, как Попов его укладывает обратно на покрывало и усаживается на бёдра. Вот и шути потом про то, что «без лошади ты и ходить небось не умеешь, графский зад». Движение было таким слитым и изящным, что Антон остерегается это как-то комментировать. Он не хочет… его обижать. – Я сверху, я победил. И щурит глаза свои хитрющие, губу прикусывает и улыбается. Антон знал и помнил, что Арсений тот ещё коварный негодяй, но, чтобы так откровенно провоцировать… правда, что ли, хочет его? – Разумеется, твоё сиятельство, – и пользуется тем, что своей покладистостью сбивает, мигом переигрывая позу. «Ох, как красиво» – ого, цензурная мысль, хотя настроение явно запикать бы. Сплошные маты: Арсений лежит на постели, смотрит так, будто они тут не за первенство бились, а за то, чтобы как он сейчас, лежать и выпендриваться. Он не притягивает к себе, укладывая руки по-модельному на покрывале, украдкой пальцами хватает ткань и выгибается в шее, подставляя её. Вампиры не любят показываться так, шея – добыча, место насыщения, личное и интимное. Её не показывают первому встречному. Арсений ему плешь на боку проел названием «бадлон», а не «водолазка» к этой чёртовой кофте с высоким горлом. А теперь смотрите на него: каждая клеточка кожи под прицелом. – Ты опять? – Ты грозился укусить, если буду выёбываться. Я свою часть сделки выполняю. Антон наклоняется близко-близко, задевая губами чужие, прихватывает нижнюю едва, аккуратно. Он усыпит бдительность и как укусит в шею. Что и делает через секунду, получая в награду растекающийся по комнате стон. Не прокусывая, конечно, втягивая кожу в рот, чтобы поставить первый, и Антон надеется, не единственный засос. – Приемлемо, – оценивает Попов, – но они быстро исчезают. Нужно что-то посерьёзнее. Шастун порыкивает, потому что кто-то на Арсении это проверял и вывод сделан не в процессе их развратов, а с кем-то ещё. Ъуъ, сука! Нет, Антон не настолько глупый, что полагать, что у Попова он первый в этом смысле. Но хоть в чём-то, в какой-нибудь мелочи… ну пожалуйста. У графа наверняка была куча партнёров и тех, кого он любил беззаветно, понимая, что не упросить, не обратить. Вряд ли его вообще можно хоть чем-то удивить, ведь тот живёт ну объективно дохрена лет. Ни туда, ни сюда, как-то даже обидно. Но Антон держит в голове, что даже если и было оборотень в постельных изысканиях Попова, то его тот точно не мариновал почти три десятка лет, чтобы трахнуть. Эксклюзив, однако. Антон прикусывает чуть сильнее стык плеча и шеи, чуть оставляя царапину от слегка заострённого клыка. Это игра с вероятностью, обратит или нет. Он поднимает взгляд на Арсения и видит, что тот плывёт от этой затеи. Антон ластится как пёс под гладящую его руку, усиленно напоминая себе, что от него ждут более активных действий. Он тянет футболку наверх с него, с себя и бросается снова целовать и опасно прикусывать, кайфуя от того, как отзывчиво постанывает под ним Арсений. Антон не может перестать его гладить по коже, она прохладная и гладкая, будто самый нежный шёлк на роскошном одеянии. Он трогал когда-то давно, возможно это был платок, подаренный на удачу тем, кто был небезразличен. Сейчас ни лица, ни голоса не вспомнить, поэтому Арсений на эту роль более чем подходит. Ему кастинг даже проходить не надо, он потрясающе сыграет того, к кому Антон неровно дышит. – Антон. На зов он поднимает голову, а его тут же притягивают для поцелуя в губы. Почему так отчаянно и трогательно? Глаза его давно не пускали слёзы на мелочи, а сейчас прям вот на низком старте, потому что ощущает себя… нужным. – Что? – Ты обещал выебать, а не заставлять меня реветь. Давай уже. Антон теряет две секунды их времени, чтобы понять… Попов тоже растроган. Физически ещё не в нужной степени, но морально. Неужели за столько десятков лет, что вампирский зад прожил на этой бренной земле, никто не делал… а. кстати, чего? Чего он разнюнился? – А плакать-то чё? Я настолько плох? Арсений молчит и продолжает целоваться, ловкими пальцами избавляясь от штанов. Ну нет! Он там что-то в своей голове надумал, а делиться не хочет. Антон намерен выяснить, что там такого он успел накосячить, что сам граф Попов намеревается проронить драгоценные слезинки. – Устал тебя подгонять. – А куда мы торопимся так, м? – Антон не знал, что любит дразниться так, снимая с Арсения остатки одежды. – У тебя из важных дел только припираться со мной. И я уже здесь. – На ухо. – Делай, что хочешь. Бери, как хочешь. От соприкосновения кожи к коже только подвывать охота, настолько это хорошо, что захватывает дух. Антон целует плечи, проходится губами по веснушкам и родинкам, первое вообще удивительно, потому что Арсений под солнцем не ходит, а «поцелуи солнца» имеются. Хоть бы не сказать какую-нибудь нелепость! А то будет позорно краснеть перед его сиятельством, будет ещё полвека стебаться. – Возьми… – Антон в шоке, не то, чтобы это было неожиданно, но… – на полке, «масло приблудное». Вздох облегчения и смех никогда так жёстко не сталкивались на выходе изо рта Антона. Он позволяет себе чмокнуть кончик носа и не расхохотаться на месте, быстро забирая бутылёк с зельем. Ну что за эстет этот Попов! Стеклянная бутылка, наверняка созданная каким-нибудь важным стеклодувом во времена… тут исторические размышления прерывает Арсений, тянет к себе за руку, обнимает и… ничего больше не делает. Просто виснет и утыкается лицом в сгиб шеи. Да что сегодня эмоции волнами нахлынивают? То торопится как будто поезд через минуту отбывает, то застревает как муха в скотче. Антон возмущается так, потому что понять не может, в каком ключе им продвигаться дальше. Вроде как развраты набирали обороты, что происходит-то? Он аккуратно касается губами тёмноволосой макушки и прижимает к себе обнажённое прохладное тело в тщетной попытке согреть. – Ну что такое, мой хороший? – давай, Шастун, накидаем сахара в торт, серьёзные мужики так не делают. Правда ещё и не трахают других мужиков, потому что обычно они предпочитают женщин. Но тут случай совсем особенный. Арсений в руках сейчас ощущается таким маленьким и трогательным, и не подумаешь, что он запросто выпить тебя может и никто после тело твоё не отыщет... потому что уважаемый граф не оставляет и улики. Но в это мгновение становится таким ласковым его взгляд и касания то к плечу, то к щеке. – Мне нравится, что ты меня так называешь, – до чего же доверительно это звучит! – А что-то ещё ласковое у тебя есть для меня? Антон доволен вдруг этой возможности, поэтому подтягивает их выше на постели и ведёт пальцами по невыразимо гладкой коже и нашёптывает в места поцелуев всякие милые нелепости. – У тебя глаза такие голубущие, будто небо и море слились во что-то единое, – бутылёк, к слову, удаётся примостить на – какая банальность! – прикроватный стеклянный столик, – а ещё когда ты злишься, хмуришься, мне всегда хочется поцеловать складочку на лбу, чтобы её разгладить. Ты какой-то нереальный со своей гладкой кожей и запахом цветочного мороженого… – Антон, – обнимают его за шею и смотрят в глаза, – ты перестарался. От такого количества сладкого жопа слиплась. Так что… сам сделал, сам и разлепляй. Антону нравится, нет, правда, эти волны то нежности, то нелепости отлично держат его в тонусе. Так что уже меньше чем через минуту, пальцы в масле погружаются в необычно тёплую глубину. Арсений для того, кто в жизни многое умеет и пробовал, слишком отзывчивый и чувствительный к простому проникновению. – Я спрошу всё-таки, больно? Взгляд Попова отдаёт проклятьем. Глупость задавать такие вопросы вампиру, будущему главе клана, прожившему больше двухсот лет… – Ещё один добавь, пожалуйста. Просьба. Не приказ, не возмущение, не издёвка… Антон думает, что бред никогда ещё не был таким… восхитительным. Но если он это и правда бред, то он задержится в нём подольше, чтобы взять сполна, испить этой нежданной взаимности и наговорить всего-всего, что копилось за эти годы. Всё равно Антон не вспомнит, когда его пацаны откачают. Только бы не вмешались сейчас, когда пальцы сменяет крепкий и гудящий от желания член. Арсений всё также красив, как и обычно, он не бывает «средненькой внешности». Когда не застань этого графа, он будто на фотосессию собран и даже если по какой-то неведомой случайности поскользнётся, то приземлится в позу для фото на обложку модного журнала. Сейчас так вообще эксклюзив: запрокинутая голова, прикрытые глаза с длинными ресницами, чуть дрожащими отчего-то, пальцы впиваются в покрывало под ними, а рот приоткрыт для вдоха, хоть вампиру это совсем не нужно. Антон подхватывает под коленями его ноги, целует поочерёдно колени и делает самое первое движение. Арсений выпускает плавный стон, открывает глаза и кивает. А ведь этого прекрасного человека родила сильная женщина, спасибо ей за него. Антон думает, что совсем дурачок, в такой момент вспоминать родителей того, кого медленно развращаешь. Но ему нравится, особенно когда Арсения вдруг прорывает что-то говорить между постанываниями. – Да, вот так… быстрее. Всё также просьба, почти мольба. Антон немного ускоряется, ведь Арсений его об этом просит. Откуда-то приходит понимание, что он сделал бы всё, если бы того хотел Попов. Чувство разрастается в груди горячим комом, что становится тяжело дышать. Прохладные пальцы скользят по шее и пытаются задержаться на груди, видя это, Антон нависает, приближается. Арсений укладывает руку на сердце и улыбается очень тепло. – Мне хорошо от того, что ты живой… ммм… что не оставишь меня, состарившись. Антон умилён и, наконец, понял кое-что важное. Он становится первым, кто может не просто удовлетворить, дать страсть и прочие особенности отношений. Господи, Шастун может быть первым, у кого бьётся сердце, и кто останется с Арсением так долго, как они сами решат. Антон торопится прижаться к его приоткрытым губам, ловя стоны и любуясь на подрагивающие ресницы. – Терпи теперь меня. Будто предыдущих лет тебе было мало. – Мало, – вскрикивая, постанывая, – нужно больше. Как… сейчас. Антон подхватывает его за ягодицы, усаживает на себя и лезет целоваться. Долго, изнурительно, наслаждаясь тем, что Арсений берёт на себя продолжать двигаться, теперь выдумывая какой-то особенно изощрённый способ пытки. Покачивается вперёд-назад, делает восьмёрки и выдыхает звучные «ммм» и в губы, и на ухо, и в плечо. Будто пытается заполнить этим звуком всё тело Антона. Вот колдун ебучий, выходит же! Он словно весь теперь гудит как трансформаторная будка. И это восхитительно, ещё и поцелуи мокрые, ток проводит наверняка, поэтому Арсений тоже начинает дрожать. Антон хочет, чтобы это не прекращалось, но чувствует накатывающий волнами оргазм. Ему бы предупредить, но слова не собираются, словно перед ним кубики с буквами и нужно срочно составит как можно больше вразумительного. – Антон, а-ах, в меня… Яркий возглас рушит тонкую нить выдержки, Антон кончает с длинным выдохом на одной ноте и ловит всхлипы в открытый рот. Арсений обмякает прямо на него, стекая прямо на грудь как оплавленный воск. Слово «трогательный» придумали для того, чтобы описать Арсения, который только что кончил и теперь совсем не похож на того, кто готов отгрызть тебе шею от злости. Антон убирает волосы от его лица и прижимает к себе. Так они сидят ещё пару минут, оказывается, нужно выровнять дыхание и прийти в себя. Антон думает, что закончись этот бред сейчас – самое время. Он был близок с самим Поповым-младшим, хоть так настоящем он перестанет искать дурацкий повод для того, чтобы его увидеть. Антон с сожалением отстраняется и медленно снимает с себя Арсения. Хлюпающий звук кажется громким в образовавшейся тишине. Попов, к слову, отцепляется в самый последний момент, видимо вспоминая о том, что чистота должна блюстись в его спальне неукоснительно… слово-то какое. Антон насчитывает уже три из категории «не на каждый день, а для выеба». Он ложится на спину, прикрывает глаза. Разве он не должен очнуться в лесу, потому что его по щекам Поз хлещет? Прикосновение салфетки к животу нарушает ожидание неизбежного. Антон видит, как Арсений старательно стирает капли, но в глаза не смотрит. А ещё украдкой касается груди, будто проверяя, стучит ли его сердце. Антон поддаётся порыву, перехватывает руку и касается тыльной стороны губами. Взглядом его награждают, немного удивлённым. Что же это видение не обрывается? Они лежат рядом, но не касаясь друг друга. Антон чувствует острую необходимость что-то сказать, но понятия не имеет, как говорить в подобных случаях. Во всех сериалах и фильмах, что он успел изучить за эту долгую жизнь, когда ничего неясно – молча вставай, одевайся и уходи. Потом ещё выясняй, что это было ради эксперимента, страдай и исчезай из города, потому что мучительное желание повторить приведёт снова сюда же, либо сведёт с ума. – Меня должно было отпустить, – говорит вполголоса Арсений, – обязано просто. Но я… продолжаю хотеть находиться рядом. – Можем расцепиться до следующего срыва, как думаешь? – Нет, так не нравится. Давай, – он усаживается на колени и смотрит пытливо, – задень меня как-нибудь. Антон проводит пальцами по колену. Оно часто виднелось ему через разрезы в джинсах и очень хотелось накрыть их своими горячими ладонями. Всего Арсения хотелось согреть, хоть физически это всё ещё невозможно. – Да не так задеть, Шастун. – Мне так больше нравится. Арсений округляет глаза сильно, выглядит он теперь как филин. Голову ещё бы в сторону наклонить посильнее, и сходство будет полное. – Ты ведь говорил, что терпеть меня не можешь? – Вдали от себя, – дополняет Антон, кивая. – А ещё грозился искусать, но я вижу только один след от попытки. Вот тут. Арсений указывает на шею. Антон любуется на свою метку, хоть и тонкую, неопасную, но тянется поцеловать прямо в неё. Губам приятно касаться чуть потеплевшей кожи... значит слухи верны! После секса вампиры ненадолго теплеют, потому что кровь по телу разгоняется. Этот факт заставляет Антона схватить Арсения обеими руками и расцеловывать тому лицо и шею. – Шастун, я серьёзно! – Я тоже, – не прерываясь, – хватит уже препираться. Я замучился поводы находить, чтобы с тобой видеться. – Дурень, – посмеивается Арсений, – мог бы прямо сказать. – Интересное дело, – Антон смотрит ему в глаза, жалея, что не может продолжать его целовать, – это я уверенным стал спустя только десять лет после обращения. – Что не помешало тебе при первой встрече разойтись в разнообразных оскорблениях. Справедливо. – И что я бы тебе сказал? «Эй, красавец! Зад зачётный. Встречаться со мной будешь?» Арсений посмеивается, подтягивая Антона тоже в сидячее положение. – Поверишь, если я скажу, что я бы согласился? Антон мотает головой из стороны в сторону. Ни за что. Граф Попов не водится с мелкими оборотнями с грацией картошки… – Ты был такой растерянный на мгновение. Я за эту секунду успел представить, как мы где-то под деревом целуемся, а ты кидаться оскорблениями начал. – Да ну нет, Арсений, не может быть такого. Но отвернуться не дают слегка прохладные руки, обхватившие его лицо. – Ты мне понравится сразу. И какую бы дичь не сморозил, я уже был очарован твоей эмоциональностью и стремлением к лучшему. Антон молчит, смотрит в глаза и видит, что Попов не врёт. Такой ещё нежный, понимающий… вот и где он такой был эти много лет? Почему какие-то два уёбка повылезали из них и пытались сохранить хоть какой-то контакт, если можно было вот так сразу? – Арсений, я… вообще не красноречивый. – Скромничаешь. На подколы слов хватало. Давай заново, – отпускает лицо и протягивает руку для… пожатия, – добрый вечер, молодой человек. Меня зовут Арсений, я вампир, мне 294 года, и вы меня привлекли своей улыбкой и настойчивостью. Антон хохочет, потому что сколько он не задевал Попова за его мозг, мысли и идеи у того по-настоящему невероятные. Он протягивает руку, обхватывает, но не торопится пожать: – И Вам доброго вечера. Я Антон, я оборотень, мне 70 лет и вы… просто восхитительно красивы, от вас захватывает дух и хочется унести вас на руках хоть на край света. И целует руку, будто они на балу. Антон поднимает взгляд на Арсения, а он… сдерживает смех. – Некрасивое, – заключает Антон. – Мне тоже не нравится, – подтверждает Арсений, разрешая себе рассмеяться. Антон обхватывает его снова, заваливает на постель и чмокает в висок. Арсений снова проникает пальцами в волосы и гладит, чуть мнёт, что Антон почти готов мурчать. – Я тебя оставляю себе, – заявляет Арсений, на что Антон согласно кивает, – с кланом потом разберусь. Они ничего мне не сделают, даже папенька. – Это как? Они минимум будут в ярости, максимум изгонят. – Ну, слушай, я достаточно образован, чтобы подкопаться к правилам. Глядишь и вообще выгодно, чтобы между нашими расами был союз. – Надеюсь на твой светлый мозг, твоё сиятельство. Антон нежится в объятьях Арсения, трётся щекой о плечо и проводит изредка губами. Почти уже готов начать снова приставать, как из-за двери доносятся обрывки разговора: – … всё понимаю, но тяжёлые времена требуют решительных мер. – И я вас поддерживаю, Сергей Александрович, этот союз будет на руку всем нам. Антон смотрит на Арсения, который, по всей видимости, что-то про это знал, потому довольно улыбается и тянется поцеловать. Шастуну несказанно повезло с партнёром на долгую жизнь.