Дела любовные

Знаешь, почему я вмешиваюсь в твою жизнь? Потому что мне не все равно. Кудере

***

      Энни чувствовала себя жалкой всякий раз, как покупала бутылку игристого вина в «Доли ангелов». Чарльз за это не уставал награждать тяжелым вздохом всепоглощающего осуждения, чем сильно выводил из себя, не до сжимающегося под грудной клеткой сердца, но чего-то отдаленно противно скребящегося изнутри.       Вообще в таком родном, елейном Монде ее считали жалкой многие.       Кэйа, недовольно хмуривший свои тонкие синие брови и осторожно провожающий пьяное безвольное тело до самой кровати после бурного вечерка в таверне, Джин, имевшая привычку с детства присматривать за головной болью в виде близкой подруги, и Эмбер, жалостливо щурившая наивно распахнутые миндалевые глаза при каждой мимолетной встрече.       Иногда она искренне жалела, что у нее есть столь верные уступчивые друзья.       Было бы намного лучше, если бы оставили гнить в канаве, заставляя с долей обреченности доживать обычно неприлично короткий человеческий срок. Не укладывали под дверью пакет с продуктами вместе с заботливо приложенной запиской, состоящей из одних слов поддержки, не говорили взять себя в руки в редкие минуты просветления и не окунали в неприязненную, абсолютно отвратительную в своем роде реальность.       Наедине с медленно пожирающей отравленные всякой дрянью легкие терпкой, едкой виной.       Впрочем даже их поддержки не хватало, чтобы хвалебный капитан Ордо Фавониуса, наводящая несусветный страх на монстров «пламенная» Энни Майер и преследуемая вереницей слухов таинственная наследница обширных полей Мондштадта, нашла в себе силы взяться за рукоять фламберга, у яблока которого зловеще сверкал рубиновый Глаз бога, щедро даруемый пиро архонтом.       Пальцы автоматически охватывает неконтролируемый тремор, в ушах проносится невыносимый звон, а чуткое обоняние быстро улавливает запах гари, испекшейся древесины и плоти горелых трупов.       Единственное, что еще держит на плаву — это добротный виски, горький мартини и легкий по привкусу полупрозрачный эль.       Такими темпами она точно недолго проживет.       Майер окидывает помещение известной на весь континент таверны беглым мутным из-за утреннего похмелья взглядом и кряхтя, забирается за стул барной стойки, нечленораздельно выдавливая из себя нечто похожее на «Полуденная смерть».       Их любимый с Кэйей напиток из-за вездесущей крепкости.       Уносит с первого шота.       По какой-то неопределенной причине бармен молчит, упорно не сдвигаясь с места ни на один миллиметр. — Чарльз, сколько раз говорить не вмешиваться в мою личную жизнь, все это вовсе не из-за Ди… — Энни широко распахивает сизо-голубые глаза, обрамленные россыпью светлых ресниц, и откашливаясь из-за резко объявившейся сухости во рту, неловко протягивает, словно не веря. Умоляя не верить. — …люк?       Эта непослушная алая грива волос, крепко затянутая в низкий хвост, эти цепкие, ожесточившиеся багрянцем глаза, этот броский темный костюм с разутюженным сюртуком… Бесспорно, перед ней стоит никто иной как некоронованный король всего Мондштадта, трагически исчезнувший три года назад.       Барбатос, видимо, ненавидит ее.       Как же не вовремя. — Так странно, Кэйа не предупреждал о твоем возвращении, — сконфуженно бормочет под нос оказавшаяся в столь щекотливом положении девушка, впервые жалея о неконтролируемом желании выпить. Так и знала, надо было зайти в «Кошкин дом», не зря нехорошим предчувствием мучилась. — Не нальешь бутылку легкого глинтвейна? — Ты, вероятно, хотела сказать бокал, — морщась, наконец подает он голос таким непреклонным тоном, что хочется не медля кивнуть и завилять хвостом.       Только за время его отсутствия Энни осмелела. — Нет, бутылку, — нервно улыбается и впиваясь ногтями в тонкую бледную кожу на внутренней стороне ладоней, бесполезно пытается быть собой.       Сверкающую зеленым цветом бутыль Дилюк ставит на поверхность стойки с нехарактерным громким звуком. Она даже не вздрагивает от этого ужасного звона, только кладет несколько смятых купюр и воровато беря алкоголь, спешно покидает таверну.       Подальше ото всех них, подальше от него самого.       Огненный кошмар детских лет, который так любил поджигать пряди ее волос с издевательской ухмылкой наблюдая за последующим ажиотажем и побелевшим от гнева лицом угрюмой девочки, вновь ворвался в ее и без того отягощенную жизнь.       (Именно из-за их перепалок она все время коротко подстригалась. Чуть ли не до кончиков ушей. Теперь же светлые, белокурые волосы доставали до самого таза.)       Энни стремительно покидает границы города и направляясь в пустое, опостылевшее из-за отсутствия педантичных рук горничных поместье, небрежно опустошает насыщенно красный глинтвейн, опадающий на языке вкусом терпкого меда.       Прислугу она распустила еще три года назад, наплевав на местную санитарию с высокой колокольни. Нет, до самого низа, конечно, не опустилась, изредка прибиралась в гостиной, спальне, да разбирала всякий хлам в библиотеке, но не больше. В остальные комнаты ноги заходить отказывались.       Значит, несравненный, направо и налево разбрасывающийся храбрыми, героическими фразами Рагнвиндр вернулся. Не хорошо. Какими бы стенами тот не огородился, строя из себя невесть что, но Дилюк был до превратности добрым.       И ее нездоровое состояние вниманием не обделит.       Энни засыпает с твердым намерением запереться дома на ближайшие два месяца, столько давая времени на то, что он снова уйдет, однако не выдерживает и недели, потому что Кэйа, кошачьей грацией плавно приземлившийся на подоконник распахнутого настежь окна, хитро нашептывает что-то о празднике, в честь которого непременно стоит выпить.       На Энни это действует незамедлительно: пара минут долгой борьбы с непослушной застежкой на желтом платье, и под аккомпанемент незвучного упрека, они твердым шагом направились в вовсе не бар «Кошкин дом», скорее…       Она с опаской приоткрывает дверь в изученную вдоль и поперек таверну, бегло осматривая первый этаж, на котором обустраивался медленно собирающийся люд, и наталкиваясь взглядом на ярко алое пятно в смазанной картине, не удерживается от досадливого цоканья.       Альберих по странным и крайне неудобным стечением обстоятельствам загадочно исчез, поэтому расщедриться на гневную тираду не выйдет.       Ну ничего, при следующей встрече прохвост получит по самое не балуй.       А сейчас, она спокойно повернется назад и навсегда покинет раньше любимую обитель «Доли ангелов», где продают отменное вино, с которым ужасно не хочется расставаться.       Останавливает пригвождающий к месту гибельный взор из-под нахмуренных бровей медленно выходящего из барной стойки Дилюка, который поручая смену злорадно ухмыльнувшемуся Чарльзу, явно направляется к ней. — Я думаю, нам надо поговорить, — бесстрастно говорит он. — Я думаю, нам не о чем разговаривать, — Майер тоже могла похвастаться в умении держать маску завидного самоконтроля.       Вместо ответа Рагнвиндр резко хватает ее за предплечье, приводя в самый дальний от суеты шумных посетителей столик, и грубо усаживая напротив себя, складывает тонкие, затянутые непроглядно черной материей кожаных перчаток пальцы в замок: — Я знаю о случившемся. — Поздравляю, — потирая наливающийся синяком, подозрительно напоминавшим чьи-то пальцы, локоть, недовольно бурчит Энни, предательски отворачивая голову. Видеть жалость в его глазах не хотелось. — Как видишь, я недалеко от тебя ушла.       Только в отличии от него, не сбежала, а спилась. — В этом нет твоей вины, — сказал он, не таясь.       В нос ударяет запах гари, пепла и горелой плоти. «В этом нет твоей вины». Энни болезненно прикрывает наливающие свинцом веки и прикладывая к виску собственную ладонь, поджимает задрожавшие от охвативших нервов губы.       Дилюк накрывает ее ладонь своей, обжигая данным прикосновением, хуже разгоряченного огня.       Душно.       О всесильный Барбатос, как же ей душно. — Отец сгорал на моих руках. Я видела как лопались сосуды на его коже, как он кричал в предсмертной агонии, умоляя наконец убить, как медленно, но верно превращался в сгусток жалкого пепла. А ведь там был ребенок, Дилюк. Живой, ещё не родившийся ребенок моей матери! — Майер обхватывает себя за плечи и всхлипывая, порывисто опустошает услужливо принесённый Чарльзом бокал вина. — Я даже не знаю, имею ли права называть их своими родителями после всего случившегося. — Не неси чушь, — Рагнвиндр смягчается, настойчиво, но осторожно перехватывая ее запястья и прижимая к сухим обветренным губам. — Элементальный выброс не поддается контролю самим архонтам. Что уж говорить о тебе? — Ты не понимаешь, — дыхание становится судорожным. — Я ведь убила их. Убила собственную семью. — Ошибаешься.       Энни сглатывает вязкую слюну во рту, не в силах оторваться от стремительно угасающего огня в темно-алых глазах Дилюка, предельно четко запечатляя тот момент, когда остаётся лишь пепел. Вместо страсти — смирение, вместо жажды сражений — усталость, вместо любви — сочувствие и желание помочь.       Это уже не тот пылкий рыцарь Ордо Фавониуса, с предательски проскальзывающей ухмылкой закатывающий глаза на все своевольные выходки Альбериха, неловко краснеющий из-за ее пристального взгляда при вручении непримечательного букета цветов и больно встряхивающий за плечи из-за неоправданного риска на какой-нибудь опасной экспедиции.       Именно поэтому принять его помощь ещё тяжелее.       Он уже сделал выбор, когда оставил всех позади три года назад.       И не в ее принципах осуждать за это. — Кэйа говорил, что мы похожи. Только в отличии от меня ты убил отца, чтобы облегчить его ношу, а я… — Энни помнит, как дрожали ее пальцы, как немел язык и замирало сердце. — Я ничего не сделала. Я просто прижимала их тела к себе и умоляла архонтов о пощаде.       Тишина радует, а алкоголь окрыляет.       Майер пьет, чтобы заглушить тоску, не фильтрует собственную речь и говорит все что вздумается. Что Дилюк за время своих странствий стал ещё привлекательнее, чем прежде, что он на самом деле похож на гвоздь, который просверлил ее сердце и сдавил внутренности, что она теперь не выносит пиро элемент и ужасно боится огня.       Рагнвиндр же не говорит ничего, но от него исходит такой едкий аромат виноградного вина, что удивляешься, как он ещё стоит на месте.       Каким-то образом, она напрочь забывает, где он живёт, кем иногда подрабатывает и чем занимается.       Запах алкоголя просто обязан объять его.       Тем не менее это не мешает ему сказать обречённое: — Лучше бы я забрал тебя с собой.       Энни давится «Полуденной смертью» и пьяно смеясь, горько смотрит на ночной Мондштадт за створками закрытого окна. — Если бы я знал, что произойдет, я бы не оставил тебя, насколько бы опасным ни было это странствие. — Но ты… ик… бросил меня… — обвиняюще тычет в него указательным пальцем Майер, сипло вдыхая отчего-то посвежевший воздух. — И вернулся, — Дилюк аккуратно убирает зажатый меж ее пальцев бокал вина и едва заметно сжимая их, снисходительно улыбается впервые за весь разговор.

***

Примечание.

Кудере (Kuudere) — в отличии от дандере, кудере молчит не потому что стесняется, а потому что она хладнокровная и не показывает эмоции. Обычно кудере умные (но бывают исключения). Скрывают свои милые стороны и ведут себя холодно. Но если ему кто-то понравится, то он может немного приоткрыть своё сердце и показать милую сторону. После пару встреч (иногда и больше) кудере может открыть своё сердце любимому человеку.