Её виной

Гречка — Люби меня, люби

В ее квартиру они не входят. Они туда вваливаются, не желая отрываться друг от друга даже ради того, чтобы банально от верхней одежды избавиться. На ощупь буквально дверь захлопывая. И заодно снося в темноте прихожей все на своем пути. В том числе тумбочку со стоящим на ней стационарным телефоном. В итоге куртка Алика остается валяться где-то на полу в узком коридорчике. Вместе с разбросанными по коврику двумя парами обуви. А вот где они теряют пуховик Крис, он вообще не запоминает. Не до того. В данный момент у него есть дела поважнее. С остальным и завтра можно разобраться. Она сегодня какая-то особенно раскрепощенная. На поцелуи не просто отзывается, а то и дело сама инициативу перехватывает. За одежду Волковскую цепляется, словно содрать ее с него хочет. Вырвалась из-под папочкиной опеки. И сразу во все тяжкие. Безбашенная. Без тормозов. Его. Алик, надо сказать, тоже в долгу не остается. Впечатывает девчонку позвоночником в дверной косяк и прижимается так, как давно мечтал. С того самого их ночного разговора в больничке. Сильно. Властно. До боли. Может, и стоило бы понежнее. Все-таки швы ей сравнительно недавно сняли. Вот только крышу ему сносит конкретно. Тут не до розовых соплей. Не кончить бы раньше времени, так до главного и не добравшись. Да и Крис, кажется, против подобного грубого обращения ничего не имеет. Сама к нему льнет всем телом, лопатками острыми по крашенному дереву скребется. А там, на улице, народ Новый год празднует. Уже полчаса, как салюты херачат. Каждые несколько секунд пустую комнату разноцветными всполохами озаряя. Даже жаль, что им сейчас не до этой красоты. Дочурка Зурабовская в его губы впивается отчаянно. Пальцами на Волковский затылок надавливает. Сама напрашивается. И стонет сипло, когда он так по-собственнически девичью талию сжимает. Тут, блядь, никакая Вероника со всеми ее штучками и рядом не стояла. Но что важнее, так это то, что Крис больше не сопротивляется. Не пытается увернуться, вырваться, сбежать, как это на катке было. Каждой его манипуляции поддается. С ничуть не меньшим желанием отвечает. У любого бы от такого напора башню сорвало. Очередная вспышка за окном приходится как раз на попытку Алика от косяка девчонку отлепить. Дальше в комнату продвинуться. И вот тут что-то идет-таки не по плану. Накаркал, бляха муха. — Алик… — разорвав поцелуй, девушка его по имени зовет. Причем поначалу безуспешно, поскольку освободившийся ее рот тут же обратно заткнуть спешат. Не порти момент, а? И так еле дождался, пока ты там с тараканами своими разберешься. В итоге, вместо того, чтобы выслушать, что ему сказать хотят, афганец за края ее кожанки берется. С плеч стащить пытается. И снова ему мешают. Не позволяют задуманное в жизнь воплотить. Да что ж за наказание-то, блядь, такое? — Алик, — тем временем Крис повторяет. Уже более настойчиво. Вынуждая внимание на себя обратить. Приходится подчиниться. Назад немного отступить. И в полумраке глаза ее найти. Такие живые-живые. Возбужденно-блестящие. — Ну, че такое? — с плохо сдерживаемой улыбкой он брови вопросительно вскидывает. Словно бы говоря: «Давай, назови хоть одну уважительную причину, почему я должен остановиться». — Мне в душ нужно, — прикусив уже заметно припухшую нижнюю губу, девушка виновато признается. Милая. И чертовски сексуальная. В этом своем дебильном искрящемся в темноте платье с кучей завязок, которые распутывать заебешься. Проще, блин, срезать. После ее заявления наступает пауза, в течение которой Волков внимательно разглядывает лицо напротив. Неужели не шутит? — Да потом, — небрежно он фыркает, опять ее к себе притягивая. Только вот так легко сдаваться дочурка Зурабовская похоже не намерена. — Алик, я потная, — упершись локтями в его грудь, она ловко уворачивается. Так что ему только по волосам ее носом мазнуть остается. Надо ж было такую бабу проблемную выбрать! — Это ты весь концерт за столом просидел, — вдобавок она довод приводит, против которого не попрешь, — а я, между прочим, танцевала, — усмехается. Алик аж зубами потихоньку скрипеть начинает. Видел он, как ты танцевала. С американишкой своим ногами голыми на весь ресторан сверкала. Убил бы. Обоих причем. Но красиво было. Тут не поспоришь. — Ну, ладно, че, — помедлив, он задумчиво плечами пожимает. Делает вид, что смирился. Прежде чем снова взгляд ее поймать. — Не вопрос, — заговорщически ухмыляется. А затем резкий выпад делает и одним ловким движением стерву эту себе на плечо взваливает. С удовольствием вслушиваясь в девичий визг, от неожиданности квартиру заполнивший. Она легкая. Это он с первых же секунд отмечает. Теперь понятно, почему балерун этот партнершей так дорожит. Даже напрягаться не приходится, чтобы от пола ее оторвать. Худая. Не хуже самого Алика. Вот уж кого с Гришиной мамой точно знакомить не стоит. Закормит ведь до полусмерти. Но что его цепляет еще больше, так это ее смех. Такой заливистый, искренний. Неужели и впрямь он, Волков, наконец-то этого смеха удостоился? Прежде-то ему только со стороны за ним наблюдать доводилось. Как правило, Антоша адресатом был. Шутник хренов. — Алик, поставь меня, — не слишком-то всерьез Крис просит. Но не вырывается. Спокойно с мужского плеча свисает. Это ты пока еще не знаешь, что он задумал. Скоро по-другому совсем запоешь. Проигнорировав ее просьбу, Алик уверенно к двери в ванную направляется. И вот тогда уже не до шуток становится. Доходит, наконец, что ей грозит. — Алик, — настороженно. Как предупредительный выстрел. И вновь никакой реакции. Вместо этого он включателем щелкает, свет в туалете зажигая. И порог перешагивает, явно не намеренный останавливаться на достигнутом. — Алик, пожалуйста, — сообразив, что дело-то пахнет жареным, девчонка ерзать начинает. — Я не это имела ввиду. Алик! Бесполезно. Волков ее даже не слушает, на пару со своей ношей в душ заходя. Прямо в одежде. Первый попавшийся кран выкручивает. А через секунду еще один девичий вскрик тонет в шуме льющейся на кафельный пол ледяной воды. — Алик, черт бы тебя побрал! Добившись своего, юноша ее с плеча спускает. Так медленно-медленно, руками бережно придерживая, перед собой сползти позволяет. Даже не замечает, что и сам под холодными струями стоит. И что серая кофта, постепенно намокая, к телу прилипает. Равно как и штаны. И уж тем более носки. Им вообще больше всех достается.

Непокорная моя любовь

Любит не меня, уже который год.

Те же стены и цветы,       Те же люди и стихи,

Те же мысли и слова

Вслух…

Крис, стоит отметить, тоже больше на модель из журнала не тянет. Вся мокрая, взъерошенная, что воробей, в водосточной трубе побывавший. С прилипшими к лицу прядями волос и потекшими по щекам блестками. Стоит и смотрит на него, будто поражаясь тому, какой он дурак отбитый. Но не шевелится. Кран перекрывать не спешит. Красивая. Даже в таком непотребном виде. Загнанная в угол. И по-прежнему сексуальная. Алик сам не понимает, как хмуриться начинает, на нее мрачно взирая. «Я в душ, — всплывают в голове кадры того рокового вечера, когда она его на чай к себе затащила. — Если хочешь, присоединяйся». А затем она руку поднимает. Будто в замедленной съемке к лицу его подносит. Пальчиком по шраму на лбу проводит, белесый рубец обрисовывая. И при этом глаз с него не сводит. За малейшим изменением во взгляде следит. Ждет, что он ее, как в прошлый раз, оттолкнет. «Никогда так больше не делай», — собственный голос у Волкова в ушах стоит. «Прости…» Да уж. Ненадолго его хватило. Как там люди говорят? Никогда не говори никогда? Алик все еще смотрит на нее неотрывно. Спугнуть боится. Хотя самому уже невтерпеж к губам влажным прижаться. Что-то как-то не по плану у них все идет. Должно же, вроде, было быть весело. А в итоге сцена из какой-то мелодрамы получается. Завороженный ее действиями, он напрочь упускает тот момент, когда девчонка вторую руку за спину себе заводит, воду теплее делая. И когда она с ноги на ногу переступает, намекая, что пора бы к делу перейти. Клинит его. По-жесткому. Так-то не дилетант в подобных вопросах. Шарит. А с ней рядом себя мальчишкой каким-то ощущает. Неумелым. Для которого все это в первый раз. И волнение в животе в тугой узел завязывается. Вперемешку с возбуждением. А потом она снова губу нижнюю закусывает. Так соблазнительно, что аж до муршек. И тогда его срывает. Все двести. По встречке.       Люби меня, люби!

Жарким огнём.

Ночью и днём.

Сердце сжигая…

Ее лопатки в керамическую плитку врезаются со стуком и болезненным шипением, но больше девушка никак своего неудобства не выдает. Пока Волков остервенело в ее приоткрытый рот языком толкается. Руками по стройному телу торопливо шарит, край платья нащупать пытаясь. И ведь находит. Одним рывком ткань задирает. Крис за его плечи хватается в попытке на ногах устоять. На цыпочках балансирует, пока с нее капроновые колготки вместе с бельем стаскивают. Те, кстати, путаются. Никак поддаваться не желают. Приходится помогать. Самой их рукой от мокрого тела отлеплять, пока Алик где-то в считанных миллиметрах с собственным ремнем возится. Быстрее. Нужно быстрее. Звук расстегнутой молнии достигает слуха за секунду до того, как ее под бедра подхватывают. Опять в стену вжимая. До боли. До полной потери контроля над ситуацией. Разумеется, ни о какой нежности в данный момент не идет и речи. Все, что Крис успевает сделать, — это каким-то чудом снять с афганца кофту, оставив его в одной растянутой и уже порядком намокшей майке. Алик врывается резко, без малейшей подготовки. Именно так, как всегда хотел. Одним сильным толчком. И тут же жмурится изо всех сил, вслушиваясь в сдавленный стон, заполнивший запотевшую кабинку. Крис ударяется затылком и даже этого не замечает, пытаясь к новым ощущениям привыкнуть. Напрягая все мышцы и тем самым вырывая у юноши изо рта ответное рычание. Блядь! Ее платье колется, ладони царапает. Кожанка мешается под руками. Да и штаны у него, все сильнее намокая, тяжелыми и неудобными становятся. Но притормаживать не вариант. Так что Алик, забив на все эти факторы, двигаться начинает. Влажно. Рвано. Вжимаясь носом в мокрые волосы. Свободной рукой в стену над их головами упираясь. А перегородки в доме, похоже, тонкие. Учитывая, как старательно девчонка зубы стискивает, чтобы лишних звуков не издавать. Жаль. Ему бы сейчас хотелось услышать, как она имя его стонет. Впрочем, мысль эта быстро улетучивается. Равно как и все остальные мысли. По мере того, как там, внизу живота, толчок за толчком все судорогой сводить начинает. В какой-то момент Крис ему пятками в ягодицы упирается. Чтобы на весу удержаться. И это только сильнее подстегивает. Заставляет с еще большим напором в девичье тело вколачиваться. Словно бы от этого вся его долбанная жизнь зависит. Хотя, пожалуй, так оно и есть. Алику кажется, что если сейчас по какой-либо причине она попросит остановиться, он не переживет. Пойдет, блядь, и застрелится. Вот только не похоже, чтобы дочурка Зурабовская его останавливать собиралась. Сама за порцией новых рывков тянется. Выгибается вся. Рукой за полочку хватается в поисках опоры. Попутно смахивая оттуда все содержимое. И дышит. Так сипло-сипло. Жарко. Глотая воду, льющуюся из душа на голову. Наплевав на размазавшуюся по лицу тушь и промокшее насквозь дорогущее платье. У Алика от этого зрелища окончательно бак выносит. Настолько, что он на несколько секунд вообще соображать перестает. Изо всех сил ее в плитку впечатывает, едва кости не раздробив. И вбивается-вбивается-вбивается, собственным лбом в острую ключицу уткнувшись. Получая наконец-то в награду долгожданный стон. Или даже вскрик. Непонятно. Разумеется, кончает он первым. В последний момент, осознав, что дольше не продержится, из девушки выскальзывая. Пачкая спермой гребанную стенку. И еще долго стоит неподвижно, в себя прийти пытаясь. Пока Крис сама ноги не опускает, чтобы стоячее положение принять. В итоге Волков даже не помнит, как они друг от друга отстраняются и на пол сползают. Как девушка из кармана пачку сигарет вытаскивает и, избегая льющейся с потолка воды, закуривает. Так и сидят пару минут. В пустоту пялятся. Обессилившие и опустошенные. Люби меня, люби!

Не улетай.

Не исчезай.

      Я умоляю. — Есть хочешь? — где-то на середине сигареты она молчание нарушает, вынуждая афганца из прострации вынырнуть. — Да пиздец, — неожиданно даже для самого себя Алик усмехается, прежде чем голову назад запрокинуть, затылком к стене прислонившись, и взгляд на нее перевести. Это забавно. У него ведь с детства есть эта вредная привычка — терять интерес к тому, что он уже получил. Но со стервой этой она не работает. Вроде, уже и взял, что хотел, а тянет по-прежнему. — В холодильнике полно еды, — выдавив из себя в ответ натянутую улыбку, Крис снова глаза отводит. На запотевшую дверцу душевой кабинки любуется. — Надо доесть, — задумчиво добавляет. — Бери, что захочешь. А потом она ладонью по лицу устало проводит, еще больше косметику развозя. — Я минут через десять подойду, — выдыхает. Намекая на то, что неплохо бы ее в одиночестве оставить. И Волков подчиняется. Выполняет так и не произнесенную вслух просьбу. Во-первых, потому что жрать и правда хочется. Аж все внутренности сводит. Зря он от угощений Гришиной матушки отказался. А во-вторых, потому что теперь она уже точно от него никуда не денется. Поздно. *** В холодильнике, как и обещалось, Алик находит свой запоздалый ужин. Макароны по-флотски. Прямо как будто в армейку вернулся. А еще Крис перед самым его уходом из ванной позволяет Волкову взять тренировочную одежду, которую она для Антона постирала. Потому что тому, видите ли, времени не хватает за шмотками своими следить. Хотя сейчас, пожалуй, жаловаться Алику не на что. Пусть и в чужих спортивных штанах, так хотя бы в мокром ему ходить не приходится. Да и футболка белая ему как раз впору приходится. Словно для него и шили. А балерун этот обойдется. Вот уж кто недостатком гардероба не страдает, мажорик. Подогрев сковородку с макаронами на плите, Волков на ту же конфорку еще и чайник ставит. А затем, уже с тарелкой, в комнату заходит. По-хозяйски почти. Вот только теперь все вокруг как-то иначе выглядит. И это напрягает. Никаких тебе плакатов на стене, личных вещей на полках. Голые старые обои и матрас у стены. Уж не надумала ли Зурабовская дочурка сбежать из города? А то и вообще из страны. Потому что, если это так, то его никто не приглашал. А значит, и в дальнейших ее планах места для него, Алика, нет. Одноразовая акция. Крис из ванной выходит через пару минут. Уже без разводов косметики на лице, с мокрыми волосами, по плечам рассыпавшимися, и в шелковой пижаме. Как из какого-то американского кино. — Ну и где? — стрельнув в сторону хозяйки квартиры глазами, Волков на пустую стену демонстративно взирает. Словно просверлить ее взглядом хочет. И вид у него в эту секунду опасный. Не дай Бог что-то не то ляпнуть. Убьет нахрен. — В машине. В чемодане, — помедлив, чтобы ситуацию оценить, дочурка Зурабовская плечами пожимает. Будто бы не понимает, в чем проблема. — Мы переезжаем, — с натянутой улыбкой поясняет, осторожно пару шагов в сторону афганца делая. И, так и не получив реакции на свое приближение, рядом встает. Плечом к плечу практически. Тоже на стенку дурацкую любуется. — Куда? — мрачно Алик тишину нарушает. Это у них уже ритуал такой. Не смотреть друг на друга, когда разговор до важных вещей доходит. — А что? — догадавшись, к какому выводу он в своих размышлениях пришел, Крис усмехается. — Не доверяешь мне? — вопросом на вопрос отвечает. — Думаешь, я Алису забрала, а теперь деру дам? — вслух озвучивает то, что афганец предпочел бы оставить негласным. Нет уж. Хоть между ними все и поменялось, рассчитывать на то, что и сама девчонка изменится не приходится. Стерва — это приговор. От такого не избавляются. У нее, видать, это где-то на генном уровне заложено. Ничем не вытравишь. — Ну да, че? Ты же так проблемы решаешь обычно, — впрочем, он тоже хорош. Вместо того, чтобы спокойно все прояснить, сразу на оскорбления переходит. Два сапога пара, блядь. К счастью, на этот раз девушка решает не доводить ситуацию до критической. Уступает. Слишком устала, чтобы диалоги подобные вести. Не до игр. — Тут места мало, — отвернувшись, она на выдохе произносит. И пальцы в волосы мокрые запускает, от лица подальше их убирая. Комнату взглядом окидывает, будто бы в подтверждение своих слов. — Для двоих не хватит, — небрежно так добавляет. — А у нас с Алисой квартира своя есть. От родителей в наследство досталась. Трешка. Решили туда перебраться. И спать будет где, и по деньгам не так напряжно, как съемная. И вот тут Алик себя самым настоящим мудаком ощущает. Ведь, если по сути, он ее только что шлюхой назвал. Не прямым текстом, конечно. Но с откровенным намеком на то, что сегодня они потрахались, а завтра она слиться намылилась. Твою ж… — Я вижу, ты нашел, что поесть, — тем временем Крис его прямо посреди мысли перебивает, на тарелку в руках кивая. Не в претензии. Сама понимает, что не без повода Волков ее в попытке побега заподозрил. Она ведь и правда так уже делала. Причем не раз. Обидно, конечно. Все-таки исправиться решила. Но заслуженно. После такой резкой смены разговора уже Алик от ухмылки не сдерживается. Разворачивается, вслед за Зурабовской дочуркой на кухню заходя. — А че, ты тоже хочешь? — заговорщически прищурившись, уточняет. На что девчонка забавно нос морщит, прежде чем полезть в холодильник. — Я не ем мясо, — наклонившись, чтобы с нижней полки молоко достать, признается. Не замечая, как собеседник на заднице ее глаза фокусирует. А что? Имеет право. Нехрен перед ним в такой короткой пижаме разгуливать. Подлиннее не нашлось что ли? — Да ладно? — недоверчиво Волков брови хмурит. И лыбиться не перестает. Черт афганский. — От Мадонны заразилась? Этот разговор кажется таким нереальным. Вырванным из чьей-то чужой жизни. Жизни, где все хорошо. Где нет никаких кебабов с автоматами наперевес. Только вот такие уютные домашние вечера в компании друг друга. Алик отчего-то снова Эльзу вспоминает. Может, потому что с ней тоже было уютно. Эльза, в свою очередь, ободряюще улыбается, стоя в дверном проеме. Будто бы таким образом давая понять, что она не против. Если эта девица в розовой пижаме — то, чего он хочет, — мешаться она не будет. — Что-то типа того, — закрыв дверцу холодильника, Крис прислоняется к ней спиной и глоток молока делает. А потом к столу шагает. На стул залезает, босые ноги под себя поджав. И коробку с хлопьями к себе пододвигает… Едят они в молчании. Вроде, столько еще всего сказать нужно, а сил лишь на то хватает, чтобы пищу пережевывать. А ведь завтра еще этот дурацкий переезд. За окном снова фейерверки палить начинают. Петарды взрывают. Алик себе чай наливает. Ну, чем не идеальный Новый год? Еще бы елку. А то Кристина ее в этом году ставить отказалась. Во-первых, не до нее как-то было. Со всеми этими переворотами. А во-вторых, тогда бы ее выкинуть уже завтра пришлось. Не в новую же квартиру с собой тащить. — Рассказать ниче не хочешь? — врывается Волков в ее мысли, вынуждая внимание на себя обратить. Это странно пока еще. Видеть его перед собой. В домашней одежде. С кружкой чая. Такого расслабленного. На спинку стула откинувшегося. И по-прежнему токсичного. Ядовитого. Их взгляды пересекаются, останавливая время вокруг. Даже шум на улице стихает. По мере того, как афганец брови выразительно вскидывает. Словно говоря: «Давай, выкладывай». — Например? — помедлив, Крис делает вид, что не понимает. Ага, как же. Все она понимает. Ждала этого вопроса. Знала, что просто так он этого на тормозах не спустит. — Ну, например, где ты петь научилась, — нарочито безразлично ей поясняют. И вдобавок уголками рта пожимают. Так, будто это мелочи. Незначительные. Только вот все это брехня. И для Алика это вовсе не мелочь. Не любит он, когда от него что-то утаивают. Всегда в курсе должен быть. Тем более что возможность рассказать у нее была. Просто не захотела. — В штатах. В акадаемии, — в итоге девушка все же отвечает. Тоже с таким выражением, словно это чистая формальность. Полностью его, Волковское, поведение копируя. Один-один. Ладно, сама напросилась. — Ты ж, вроде, там танцульками занималась, — приняв правила игры, афганец глаза щурит. И губы в своей фирменной ухмылке кривит, все еще с девчонки глаз не сводя. Опять считать пытается. В угол загнать. Забавно. Ведь именно с этого все и началось. В тот вечер, когда они точно так же сидели на кухне и вели подобную дуэль. Тогда она победила. В пух и прах его разнесла. Теперь не получится. Может даже не надеяться. — Я такого не говорила, — тем временем Крис героически его взгляд выдерживает. Вызов принимает. Смелая. Его. — Александр меня танцевать научил, — одной фразой вперед вырывается. Специально имя бывшего своего упоминает. Чувствует, что Алику это не понравится. Однако насладиться игрой, как в прошлый раз, им не дают. Внезапно свет во всей квартире гаснет, отвлекая обоих от словесного поединка. Погружая собеседников в темноту и вынуждая оглянуться по сторонам. — Твою мать, — первой очнувшись, Зурабовская дочурка выругивается. Из-за стола подрывается, собирая грязную посуду и закидывая ее в мойку. А затем к окну подлетает, чтобы проверить, не у них ли одних пробки вышибло. Не у одних. Во всем дворе электричество отсутствует. Даже фонари не работают. Юноше только глазами ее проводить и остается. Поиграли, блядь. — Опять, — не обращая на него ровным счетом никакого внимания, Крис выдыхает. — Только пару дней назад ведь все починили. С этими словами она голову обреченно назад запрокидывает и разворачивается. Поясницей старый подоконник подпирает, взглядом задумчивым Волкова находя. Тот, надо сказать, с места не сдвигается. Спокойно реагирует. Конечно, блин. Не он же тут недавно двое суток без света куковал. Да еще и Новый год этот. До ЖЭКа не дозвонишься. Все, небось, пьяные вусмерть. Даже трубку не возьмут. — Ну и че там? — словно насмехаясь над ее горем, Алик голос наконец подает. И глазами заговорщически так сверкает. Да… Уж кого-кого, а его, похоже, отсутствие электричества вообще не беспокоит. Срать он хотел. А то, что холодильник снова потечет, это вообще не его проблема. — Ничего, — обиженная его равнодушием, девчонка фыркает. Спеша как можно быстрее с последним разобраться. Продукты из морозилки вытащить. Поддоны поставить, чтобы соседей не залить. На все это у нее уходит минут пять. Видать, отработанная схема. И все это время Волков за ее действиями наблюдает. Не вмешивается. А наблюдать за ней круто. Ему почему-то казалось, что в бытовых вопросах Зурабовская дочурка разбираться не должна. Эльза вон за всю их совместную жизнь так ни разу холодильник и не разморозила. Пока тот концы не отдал, и Алик новый не подогнал. А эта, походу, прошаренная. И знаете что? Это заводит. То, как методично она с поддонами и тазиками возится. Эдакая сексуальная горничная. Как в какой-то порнухе, которую Витек у себя дома на кассетах хранил. — Там в коридоре, на антресоли, свечки есть, — уже почти закончив, она молчание нарушает. Не догадываясь даже о том, что в голове у него происходит. — Принеси, пожалуйста. И это, вроде как, задание. Которое нужно выполнить. Вот только Алик почему-то медлит. Начиная изрядно подбешивать. Подождав еще несколько секунд, но так и не услышав звука отодвигаемого стула, Крис разворачивается. Руки на груди скрещивает. — Я, конечно, знала, что ты контуженный, но не уши ведь, — язвит, стерва. Ну, погоди-погоди. Покажет он тебе, кто тут контуженный. — А че, может, ну их, эти свечки? — опасно, хищно ухмыльнувшись, Волков с места встает. На жертву свою надвигается. И уж тут-то до Кристины доходит, что он задумал. В то время как ее в угол медленно, но верно загонять начинают. — А у тебя другие предложения есть? — не сдается. Хотя у самой от этого взгляда колени почему-то подрагивают. Приходится с ноги на ногу переступить. — Есть, — все с той же улыбкой на лице афганец подтверждает, когда их уже меньше метра разделяет. А потом его руки на ее талию ложатся. Беспрепятственно. И так, сука, властно, что даже страшно. К себе привлекают, аккуратно в направлении стола подталкивая. Мол, давай-давай. Топай. Сейчас ты за все получишь. — Алик, это плохая идея, — пойманная в ловушку, девчонка его вразумить пытается. В глаза заглядывает. Будто бы ей это хоть чем-то поможет. — Да ну, — хитро Алик клыками сверкает, — разве? — и уже к пуговкам на пижаме тянется. Одну за одной расстегивает. Мучительно медленно. Крис дыхание задерживает, край стола ощущая. Когда тот ей чуть ниже поясницы врезается. И едва снова не вскрикивает, когда ее под бедра подхватывают и на твердую поверхность усаживают. Не спеша к активным действиям переходить. Нет. Волков нарочно время тянет. Издевается. Ждет, чтобы она сама продолжения попросила. Раз уж такая дерзкая. Но девушка молчит. Не желает уступать. Упертая. Полы рубашки расходятся в стороны по мере того, как афганец с последней пуговицей расправляется. Впервые являя взору небольшую девичью грудь. Аккуратную. Без растяжек, как у Вероники. С поблескивающим в темноте крестиком на тоненькой цепочке и заметно затвердевшими сосками. Да ладно. Неужели уже возбудиться успела? — Неплохо, — с видом знатока Алик подмечает. Выразительно бровями дернув. — Заткнись, — в ответ его грозно предупреждают. После этого ждать, пока дочурка Зурабовская созреет, он уже не в силах. Да и незачем. Пускай хоть сколько железную леди из себя строит, тело все равно само за себя говорит. Спалилась. Его рот находит ее требовательно и тягуче. Так, как следовало бы начать и в прошлый раз. Просто не получилось. И от этого обоих в дрожь бросает. Даже Алика, который после первой разрядки, вроде как, успокоиться должен был. Хер там плавал. По новой все начинается. С этой стервой, видимо, всегда так. Хочется постоянно. Двадцать четыре часа в сутки. Про любую усталость забыть заставляет. Волков в нее бедрами вжимается. Чтобы показать, как сильно цепляет. Но уже в следующую секунду одним рывком под ягодицы подхватывает, резко поцелуй разрывая. Поскольку стол, на котором девушка сидит, с жалобным скрипом набок накреняется. — Я говорила, что это плохая идея, — сделав паузу, чтобы отдышаться, она напоминает. Взгляд его своим ловит. Таким осуждающе-соблазнительным. — Матрас-то хоть выдержит? — в ответ ее подкалывают… ***       Непокорная моя любовь Любит не меня, уже который год.

Те же стены и цветы, Те же люди и стихи,

      Те же мысли и слова

Вслух…

На этот раз все гораздо медленнее происходит. Настолько, насколько Алику его выдержка позволяет. Да и в целом в лежачем положении этим как-то поудобнее заниматься. Ничего не мешает. Так что, может, и хорошо, что со столом так вышло. Не сегодня. Будет еще возможность. Здесь, в постели, Крис снова податливой становится. Сама с него футболку чужую стаскивает. Руками по телу водит, цепляется. И на очередном шраме замирает. Как будто пересчитывает, запомнить пытается. Это правда. Волков весь словно из шрамов состоит. Всю жизнь коллекционировал. Изрешеченный. Изувеченный. Причем не только физически, но и морально. Ведь каждый шрам, каждая дырка на его теле, от ножа, от пули — это целая история. Результат ошибки, чьей-то трусости, предательства. У нее теперь тоже шрам есть. Не без его участия обзавелась. И его Алик так же пальцами в какой-то момент находит. Даже поцелуй разрывает, глазами хмуро в девичье лицо впиваясь. Вспоминает, как она его заработала. Его, Волковскую, жизнь тогда, в машине, спасая. — Не переживай, это не первый, — желая разрядить обстановку, Крис из себя улыбку ободряющую выдавливает. — На колене еще, — про детскую травму напоминает. — Надеюсь, больше не планируешь? — изрядно севшим голосом он отзывается. Прежде чем к раскрасневшимся губам вернуться. Руками ребра птичьи почти до боли сжимая. Чтобы знала, что больше он ей рисковать так не позволит. Его армейский жетон между их телами, что маятник. Раскачивается. Звякает, с золотым крестиком временами сталкиваясь. Не дает в тишине утонуть. Крис с афганца штаны спускает, напряженные ягодицы оголяя. В свете нового залпа салюта. Два часа ночи. Угомонитесь уже, а? Алик тем временем тоже в долгу не остается. От остаков пижамы девушку избавляет. Заодно и свои штаны с себя до конца сволакивает. Пяткой в сторону отпихивает. А затем между разведенных девичьих ног устраивается. Уже готовый. Вперед подается. Плавно входит. Она горячая. И влажная. Так что двигаться ему внутри легко. И даже как-то правильно что ли. Крис под ним вся выгибается. За плечи мужские руками хватается. Ногтями полосы красные оставляет. Тоже что струна напряженная. Губы кусает, чтобы шума не наделать. Стопами по икрам Волковским проходится. Красивая дрянь. Как со странички журнала для взрослых. С разметавшимися по подушке волосами и порывисто вздымающейся грудью. Перед кем же он так выслужился, что на него красотки такие ведутся? Что Эльза, что эта теперь. Алик сам не помнит, как в шею ее лбом утыкается. Кожу зубами царапает. И двигаться не перестает, постепенно все сильнее и сильнее внутрь чужого тела толкаясь. Из последних сил себя тормозит. Чтобы опять, как в душе, не сорваться. Крис его за затылок одной рукой придерживает. Словно боится, что он уйдет. Расслабься. Никуда, блядь, он больше не денется. С первого дня к тебе, идиотке такой, тянуло.

Люби меня, люби!

Жарким огнём.       Ночью и днём.

Сердце сжигая.

Темп нарастить им все-таки приходится. Нежности нежностями, конечно, но так они до утра провозятся. И ни один не кончит. И это ускорение приносит свои плоды. Сдерживаться девчонка больше не пытается. Стонет. Так по-блядски откровенно. Сипло. Влажно. Жарко. Волков тем временем ее довести пытается. Помочь. Руку свободную между телами потными просовывает. Дразнит. К финалу приближает. Хотя сам, если честно, давно уже на грани. Чудом терпит. Но это ведь нихуя не честно, если второй раз подряд хорошо будет только ему. В какое-то мгновение, когда его палец особенно чувствительную точку нащупывает, девушка вздрагивает. Крепче его ногами сжимает. И это как раз то, что Алику надо. Нашел-таки. В итоге Крис все же кончает. Первой. Пульсируя стенками так, что у него привычное «Блядь» изо рта вырывается. Приходится тоже сворачиваться. Последние движения делать и поскорее член вытаскивать. А то так и до потомства недалеко. Успевает он, надо сказать, как раз вовремя. Изливаясь не внутрь, а на скомканное одеяло. Ничего, потом постирают. А затем набок переваливается. Потолок в темноте разглядывает. Прислушиваясь к сбившемуся дыханию рядом. — Че, может, распишемся по-быстрому? — задумчиво предлагает. Сам не понял, в шутку или нет. — Хватит с меня свадеб, — в ответ девчонка усмехается, уже придя в себя. Возиться начинает. Пижаму обратно натягивает. Хотя Волков на нее голую подольше полюбоваться предпочел бы. — Оденься, — снова она молчание нарушает. — Тут по полу сквозит. Завтра с больным горлом проснешься. И после этих слов матрас легонько прогибается, давая Алику понять, что его снова кинули. На душ и туалет променяли, судя по шагам и звуку закрывшейся двери. Ничего не поделаешь. Приходится совета послушаться. А то и правда ближайшие три дня с температурой проваляется. Пока Крис с переездом своим монаться будет. Как-то не улыбается ему, чтобы ей вещи таскать балерун этот помогал. Сами справятся. Если че, Гришу подключат. Из ванной дочурка Зурабовская возвращается довольно быстро. Как раз к тому моменту, как афганец футболку надеть успевает. И в штанах все еще мокрых, на батарее висящих, копаться начинает. В поисках наручников. — Че, куда тут пристегнуться можно? — не оборачиваясь, он вопрос задает. Кольцо металлическое на запястье защелкивает. Пока Крис на матрас присаживается, за действиями его наблюдая. — Иди сюда, — тихо просит. Устало. Внимание к себе привлекая. Алик в ее сторону смотрит недоверчиво. Но все-таки подходит. Прямо напротив замирает. — Че такое? — кивает. Готовый уже еще какую-нибудь информацию проглотить, о которой эта стерва, разумеется, упомянуть забыла. Но вместо этого девушка к руке его тянется. Второй наручник на себе застегивает. Так, словно это, блядь, браслет какой-то. — Ключи-то хоть есть? — не решаясь на хмурого Волкова глаза поднять, шутит. Больная. На всю голову. — А если я тебя ночью задушить надумаю? — все еще стоя неподвижно, юноша басит. Знает, что возможно. Проверял. — Значит, придется тебе светильником по башке съездить, — в ответ дочурка Зурабовская плечами пожимает. Волосами встряхивает, наконец-то взглядом с ним встречаясь. — Давай спать. Завтра вставать рано, — уголком рта в улыбке дергает. — Обещаю, если будешь буянить, пристегну тебя к тумбочке…

Люби меня, люби!

Не улетай.       Не исчезай.

Я умоляю.

Люби меня, люби…