Её виной

SHENA? — Одинокая звезда

Жаль…

Мне что август, что февраль Неродным делают край.

      Каждому свое,

Но всем одна печаль.

— Алик! — настойчивый грохот в дверь и голос сокомандника, сквозь тонкие перегородки доносящийся, Волкова от подушки отрывают. Чертыхнувшись, за ключом от наручников потянуться заставляют. Только задремать успел, бляха муха. Два часа ночи. Что ж тебе, Гришаня, дома-то не сидится, а? Вчера ведь только из больнички выписали. — Командир, блин! — тем временем позывные не смолкают. Приходится и правда из одеяла вылезать. В коридор плестись, чтобы дурак этот всех соседей не перебудил. Алику эта неделя пиздец, как тяжко далась. Думал, свихнется. Не выдержит. От дочурки Зурабовской никаких вестей. Стерва его даже Дарину к себе пускать перестала. На работу забила. Антоша теперь всеми делами руководит. А уж Волков, так и подавно на похоронах ее последний раз видел. Перекрылась. Как принцесса, блядь, в башне за семью замками. С драконом в лице папочки. Из всей этой ситуации Алик себя лишь тем успокаивает, что там она хотя бы в безопасности. Не дадут руки на себя наложить. Вот только думаете, достаточно этого, чтобы он жить дальше смог? Думаете, хорошо ему оттого, что стерва эта рядом больше не маячит? Он скучает по ней нещадно. Пулю в лоб себе засадить готов, лишь бы еще раз к ее волосам прикоснуться. Запах вдохнуть. Или хотя бы голос ее в телефонной трубке услышать. Приручила, дрянь. Приручила и за дверь, что пса вшивого, выставила. На морозе подыхать. — Ты че там, тоже что ли откинулся? — это последнее, что Гриша сказать успевает, прежде чем перед ним дверь открывается. Да так внезапно, что внутрь он чуть не вваливается. К холодному дереву виском прислонившись. — Ты на часы смотрел? — Алик мрачен и серьезен. Всем своим видом авторитет источает. Даже с отпечатком подушки на щеке. — А че такого-то? — жаль, что Гришане по барабану. Он за вечер в одиночку полбутылки водки вылакал. В больнице же не давали. — Я думал, влюбленные часов не наблюдают, — шутит. Так не к месту. А затем на Аликово запястье взгляд переводит, наручники замечая. — О, побрякушки, — лыбится. Вмиг этой улыбкой обезоруживающей все свои былые косяки заглаживая. Волкову только глаза закатить и остается. — Заходи, — цедит. Вглубь прихожей смиренно отступает. Чтобы приятель, чего доброго, его самого по пути не снес. Только вот Гриша приказ выполнять не спешит. — Че, боишься, соседи наругают? — усмехается. Руки в карманы штанов засунув и на пятках раскачиваясь. Пьянь несчастная. — Заходи, сказал, — выжидающе в стену уставившись, Алик повторяет. И с места не движется, намекая, что спектакль этот ему вообще никуда не впился. — У меня переночуешь. К счастью, уж в этот-то раз Гришане подчиниться приходится. Эх, командир. Раз в жизни он попаясничать захотел, и то не дали. А ведь у него, Гриши, причина уважительная имеется. Тюряга-то отменяется. Думал, загремит из-за своей школьницы, ан нет. Хер там плавал. Нет больше школьницы. Равно как и надежды у него больше нет. Последнее отобрали. — Ну, рассказывай, — дождавшись, пока приятель в квартиру, наконец, зайдет и раздеваться с улицы начнет, Волков первым разговор заводит. Знает ведь, что плохая идея. — С чего набраться решил? — взгляд на гостя бросает. Как будто не понимает, что этого идиота к нему в такой час привело. Да все ты знаешь, Алик Волков! Сам ведь такой же. Одинокий и потерянный. Поддержки ищешь там, где ее нет. Или скажешь, что от хорошей жизни с Антошей на связи остаешься? Понятно же, что тебе просто информация о бабе твоей нужна. Так что не выеживайся. Лучше другом настоящим побыть попытайся. — А че, поводов что ли мало? — захмелело Гришаня в улыбке расплывается. Защитная реакция. — Я так-то это… Не с пустыми руками, — головой забавно из стороны в сторону поводит. Словно уворачивается. — Смотри, че принес, — и початую бутылку из-за пазухи достает. На тумбочку в знак примирения выставляет. — Составишь компанию, командир? Но Алик лишь глазами пойло смеривает. — Пас, — короткий ответ дает. Гришаня аж теряется на секунду. Не ожидал. Думал, накатят вместе. Как раньше, блин. А там глядишь, и отпустит его. Хоть ненадолго. Однако переубеждать Волкова он так и не решается. Бесполезно это. По лицу видно, что решение окончательное. Обжалованию не подлежит. Впрочем, оно и понятно. У Алика-то ситуация другая совсем. У него-то баба живехонька. Осуждает, небось, что Гришаня так надрался. Нет, конечно, всей подноготной он не знает. Пока в больнице лежал, они всех этих разговоров как-то избегали. Но вряд ли Кристина, блин, Зурабовна смерть сестры спокойно перенесла. Да и на старую хату Алик тоже вряд ли просто так съехал. Из хором в клоповник. И все же, сдается ему, все у этих двоих чики-пуки. Раз уж командир горе свое заливать отказывается, как это после Эльзы было. — Хозяин — барин, че, — желая ситуацию как-то замять, Гриша ухмыляется. Хотя самому, если по чесноку, уже свалить хочется. Подальше от чужого счастья со своими проблемами. Но, с другой-то стороны, когда Волкова так же ломало, он рядом был. Заслужил, чтобы и его хоть раз выслушали. — А вот я, с твоего позволения, продолжу, — глаза отводит, бутылку свою дурацкую обратно забирая. А затем и вовсе на кухню топает, посудой греметь начиная. — Че, где тут у тебя стаканы? Алику его взглядом мрачным проводить остается. Поспал, блядь.

На два

Делили все слова,       Чтоб в сердце не впускать.

Глупая попытка от себя бежать.

— Может, хватит? — этот вопрос Волков задает после того, как приятель на его глазах третью подряд стопку в себя опрокидывает. Даже не морщится уже. Только на стол локтями опирается, чтобы прямо тут не рухнуть. — Да ладно тебе, командир, — снова Гришаня дурачка включает. — Хорошо ж сидим, — лыбится. А заодно новую рюмку себе наливает. Точно белую горячку за один вечер заработать решил. А ведь ему нельзя. Врач запретил. И так на лекарствах. Швы-то не сошлись еще. Хотя какая разница? Ну, угробит он себя, а дальше что? Никто и не заметит. И скучать не станет. А может, вообще все только рады будут. От него ж реально одни проблемы. Сперва на мелкую запал, потом защитить не смог. И на похороны даже не попал. С дырой в пузе на больничной койке валялся. — Че, как там у тебя с дочкой Зураба? — тему опасную заводит. Не догадывается, что по краю ходит. — На свадьбу-то хоть пригласишь? — опять за ужимками своими любопытство прячет. Только вот что-то не так. Одного взгляда на командира достаточно, чтобы это понять. Ошибся, видать. Не все в раю гладко. — Нет никакой свадьбы, — тяжело вздохнув, Алик ладонью по шее проводит. Догадку его подтверждая. И вот тут бы Гришане заткнуться. Язык прикусить и дальше с расспросами своими тупыми не лезть. Но алкоголь берет свое, напрочь границы дозволенного стирая. Ему знать хочется. Все-превсе. Потому что в глубине души он и правда надеялся, что у Алика тоже дела хреново обстоят. Что не он один в этой истории пострадавшим остался. Нечестно ведь, блин. Что он, Гриша, ночей не спит, проклинает себя, ненавидит, а этот вон даже выпить с ним за компанию отказался. Вы, наверное, скажете, что в Гришане просто обида говорит. Да еще и водкой приправленная. И будете правы. Разумеется, на самом-то деле никому он зла не желает. Ни командиру своему, ни девушке его. Наоборот, рад будет, если все у них наладится. Настрадались. Уж Гриша-то помнит. Но сейчас все иначе. Сейчас его к окончательному саморазрушению тянет. Всех от себя отогнать. За живое задеть. Боль причинить. Такая цель. Поэтому-то он и не замолкает. Линию свою гнуть продолжает. — Да ну… — щурится заговорщически. — А че так? — и пьяной ухмылкой все свои слова сопровождает. — Я думал, у вас там любовь-морковь. Вот только Волков, как назло, на его жалкие попытки даже не реагирует. Руку от лица отнимает, которой подбородок подпирал, и за пачкой сигарет, на столе лежащей, тянется. Закуривает. Так спокойно-спокойно. Все понимает, гад. Нарочно измывается. В отместку. — Ниче, — плечами равнодушно дергает. — Разбежались. Грише от этого спокойствия напускного тошно и смешно. Не верит он. Ни за что не поверит, что Алик так легко от своего отказаться готов. А ведь, если вдуматься, это все его вина. Он эту херню начал. На дочурку Зурабовскую повелся. Гришаня его предупреждал. Что добром это не закончится. Глядишь, послушайся его Волков тогда, ни о какой Алисе Гриша бы и не знал. Или знал бы, но вскользь. И жива она была бы. Училась, друзей новых заводила. На радость сестре и папочке. — Ну, ты это… — совсем края потеряв, Гриша заявляет. — Не расстраивайся. Мы тебе другую бабу найдем! — голос повышает. Словно тост толкнуть решил. — Во сто раз лучше прежней, да, командир? — подмигивает. И после этого тесную кухню накрывает молчанием. Алик на приятеля в упор смотрит. Как будто не узнает. Но, вроде, не взрывается. Уже хорошо. Гриша ведь только теперь осознает, что палку-то он и правда перегнул. Стыдно даже становится. А главное, поздно. Уже все сказал. Не воротишь. Пожалуй, если бы Волков его сейчас за такие вот высказывания ушатал, ему бы, может, и проще было. По заслугам бы получил. Но командир молчит. И для Гриши это худшее наказание. Самое мучительное из всех возможных. Эх, знал бы ты, Гришаня, что у Алика в голове происходит. Как сильно ему тебе зад надрать хочется. Другую бабу, да? А ничего, что, кроме этой, ему никто больше не нужен? Ничего, что без нее он жизни уже не представляет? У Алисы хоть выбора не было. Не грохни ее Витек, она бы тебя, идиота, не бросила. А эта сама все решила. С мясом себя из сердца чужого вырвала. И сделать с этим Алик ничего не может. Пытался. Так что, думаешь, легче ему? Думаешь, самого напиться вусмерть не тянет? Да еще как тянет! Только потом еще хуже будет. Плавали, знаем. В итоге, выдержав паузу, хозяин квартиры со стула встает. Все с тем же ледяным спокойствием бутылку со стола забирает. И прямо на глазах сокомандника все ее содержимое в раковину выливает. Словно бы говоря: «С тебя достаточно». А Гриша голову на руки роняет. Такой жалкий-жалкий. Несчастный и запутавшийся. — Ну, нахера, Алик? — стонет. Хотя и сам ответ знает. Потому что нечего языком чесать, если ничего хорошего сказать не можешь. Тошнота подступает резко, но вполне оправданно. Да уж, давно он так не набирался, чтобы потом в чужом сортире блевать. Но это все же лучше, чем прямо тут, на полу, все содержимое своего желудка оставлять.

Сбитыми стопами, дальними тропами,

      Тихими, робкими нотами сорвано:

«Как слышать голос твой, Если ты так высоко?»

Алик в ванную заходит минут через пять. Когда Гришаня кое-как от унитаза отлепляется, на полу возле развалившись. Здоровенный, бля. Волкову его ноги перешагивать приходится, чтобы место свободное у раковины занять. И вторую подряд сигарету прикурить. Дымом помещение заполняя. — Полегчало? — от его голоса, такого хриплого и холодного, сдохнуть еще сильнее хочется. Гриша аж глаза закрывает. Не желая видеть, как командир над ним возвышается. — Дурак ты, Алик, — сами собой слова с языка срываются. Только, в отличие от предыдущих, за них Гришаня ответственность нести готов. От чистого сердца говорит. — У тебя девчонка там загибается, — поясняет, — последнего родного человека похоронила, а ты тут со мной нянчишься… Алику лишь в его сторону покоситься остается. Не ожидал, что после всего выпитого, придурок этот на подобные душещипательные изыски еще способен будет. — Ага, загибается… — повторяет. Будто на вкус слова пробует. — Только видеть меня не хочет, — и всего одной фразой все свои карты раскрывает. Мол, хотел знать? Так на, получи. Что хочешь, теперь с этой информацией делай. Да и что уж тут скрывать, раз дело до разговоров по душам дошло? Гриша не глупый. Сам бы скоро догадался. А так хоть, может, ему полегче станет. От осознания, что не он один, а оба они все просрали. Однако трюк не срабатывает. И столь желанного облегчения Гришаня совсем не испытывает. Наоборот, еще большим мудаком себя ощущать начинает. Из-за всего этого спектакля, что он на кухне устроил. Алика херовым другом считал. А в итоге сам этим херовым другом оказался. — Она хотя бы жива, — грузно выдыхает, шапку на глаза натягивая. Понять дает, что сегодня он ночует здесь. Не заслужил постели. Прости, командир. Прости за все… Сбитыми стопами, дальними тропами,

Тихими, робкими нотами сорвано:

«Просто дай знак мне, Есть ли ты там, высоко?»

*** Уезжать Александру Гэбриелу к лицу. Сваливать из страны, которая ничего хорошего ему не принесла. Несостоявшийся брак с той, что на него плевать хотела, и заключенный с отцом договор о вовлечении в семейный бизнес, которого он всю жизнь избежать пытался. Вот и все, что он здесь получил. Да уж. На фоне всего вышеперечисленного знакомство с Аликом-афганцем и впрямь можно счастливым событием считать. В том плане, что хоть новым партнером обзавелся. Не с пустыми руками в штаты вернется. Правда тот об этом пока еще ни сном, ни духом. Собственно, по этому поводу он Волкова и вызвал. С утра еще. По телефону. Чтобы деловое предложение сделать. Ведь несмотря на то, при каких дурацких обстоятельствах им познакомиться пришлось, они неплохо сработались. Что уж тут греха таить? Доверяет он, Алек Хендерсон, этому афганцу. В отличие от других папочкиных приятелей, с которыми отныне ему тоже дела вести предстоит… В лесополосе, за городом, где эти двое встретиться договорились, подальше от любопытных ушей, тихо и морозно. И звезды над головой такие яркие-яркие. Голубые. Мерцают.       Та Одинокая звезда,

Что погасла внутри нас,

Снова загорится,

Будет ее час.

Забавно. Александр только теперь осознает, как давно он ничем подобным не занимался. Не стоял вот так, у капота, гребанным небом любуясь. Раньше всей этой романтической фигней Крис промышляла. Вылазки там всякие, свидания под звездопадами. На черепах даже однажды смотреть ездили. Как те из яиц вылупляются. А с тех пор, как рядом ее не стало, он, Алек, и забыл, что есть такие прекрасные занятия. На другом сосредоточился. Идиот… Афганский уазик на лесную обочину точно в назначенный час выруливает. Александр даже с дорогущими Ролексами на руке сверяется. Про себя отмечая, что с пунктуальностью у Волкова проблем нет. Может, когда захочет. А вскоре из салона и сам виновник торжества вылезает. За секунду обстановку оценивает, прежде чем к знакомому своему двинуться. — Че, все? Миссия провалена, пора домой? — фирменную ухмылку нацепляет, расстояние преодолевая и по соседству к черному джипу спиной приваливаясь. Даже на приветствия не растрачивается. Не в его стиле. — А ты успел ко мне привязаться? — в ответ американец уголком губ дергает. Подкалывает. Сам не помнит, когда это в привычку вошло. Но, пожалуй, можно с уверенностью сказать, что по этим словесным баталиям он будет скучать. Все-таки хорошие оппоненты в жизни не часто попадаются. — Да не то слово, — как и ожидалось, афганец тоже в долгу не остается. — Ночей не сплю, жду, когда ж мы снова встретимся, — усмехается едко. И за сигаретой в карман лезет. Чтоб хоть чем-то руки занять. Что тут скажешь? Не любит Алик все эти долгие прощания. И уж тем более он не рассчитывал, что американишка ему ради подобного события встретиться предложит. Слишком сентиментально. И оттого подозрительно. Хотя за прошедшие два месяца, что им сотрудничать пришлось, Волков о бывшем хахале своей девушки мнение в корне поменял. В какие-то моменты казалось даже, что поладили. Особенно когда американишка дал понять, что пытаться у Алика дочурку Зурабовскую увести он не собирается. И все равно друзьями их назвать язык не поворачивается. Коллеги. Знакомые. Так что тут явно какой-то подвох имеется. Неспроста же Александр место для встречи такое шифрованное выбрал. Вряд ли они сейчас подснежники искать пойдут. — Держи, — должно быть, решив, что пора с этим заканчивать, собеседник его с капота папку какую-то берет. Спокойно так Алику протягивает. Вот только тот ее принимать не спешит. Глазами недоверчиво окидывает, прежде чем демонстративно курить продолжить. — Это че такое? — уже без намека на веселье в голосе уточняет, в одну точку где-то перед собой уставившись. Впрочем, к этому Александр был готов. Знал, что одной всунутой папкой не отделается. Объясниться придется. — Прощальный подарок, — равнодушно он плечами пожимает, небрежно папку на капот возвращая. Будто там, внутри, не крупная сделка, а так, безделушка. Сувенир, блин, на память. — Документы, которые Зураб так заполучить хотел, — нарочито расслабленно продолжает. — Договор на сотрудничество, — перечисляет, — и накладные на оружие, которое мы с тобой в прошлом месяце через границу переправляли. Алик после таких заявлений снова от ухмылки не сдерживается. Оценивает поступок. Ну да, все верно. Жопу-то над этим вопросом они вместе рвали. Но тогда хоть у них цель общая была. А теперь-то цели этой нет. Сорвалась, блядь. — Че, решил, чтоб добро не пропадало, с нами контракт заключить? — все еще на собеседника не глядя, Волков хмыкает. Словно говоря: «Впечатлен». — А папочка против не будет? — очередной вызов бросает. В тайне надеясь, что американишка сам от этой идеи откажется. Хотя, надо сказать, в этом вопросе Александру он целиком и полностью доверяет. Нет у этого янки причин тезку подставлять. Так что все по-честному. И раньше бы от такого заманчивого предложения Волков ни за что не отказался. Никакой больше нервотрепки, сомнительных поставщиков, проблем с транспортом. Да они этот злосчастный груз так оформили, что и не подкопаешься. Все официально. Каждая печать на бланке заверена. Постарались. Но почему-то именно сейчас эта гребанная сделка ему непосильным грузом представляется. Стоит впрячься, как снова его во все это бандитское дерьмо утащит. А ведь он, Алик, выбраться хотел. Завязать. На фоне всего случившегося. По чесноку-то, ему бы еще после Эльзы это сделать следовало. Но там Гриша вмешался. А потом еще с дочуркой Зурабовской все закрутилось у них. А теперь-то у него руки развязаны. Да и парни, вроде, тоже на новую войнушку не настроены. Семьи у всех. Так что самое время точку поставить. Переспециализироваться, так сказать. Глядишь, хоть совесть почище будет. — Ну, он ведь хотел, чтобы я его дело продолжил, — однако Александр забирать свои слова назад явно не намерен. — Это — мое условие, — брови выразительно вздергивает, прежде чем объясниться. — Хочу работать с проверенными людьми. Вот тут-то у Волкова отмазки и заканчиваются. Все и разом. После таких откровений. Что, лестно, да? Нравится, когда тебя такая шишка за равного принимает? Не ожидал? — Время-то подумать есть? — в итоге Алик сдается. Уже на полном серьезе басит. — Или ты прям щас ответа ждешь? — дым из легких выпускает, куда-то вдаль вглядываясь. Мрачный. Александр даже лоб подозрительно хмурит, краем глаза за ним наблюдая. Да уж, похоже, не так все просто будет, как он предполагал. — А у тебя имеются какие-то сомнения? — вкрадчиво уточняет. Чтобы сразу все нюансы прояснить. После чего на некоторое время между ними молчание воцаряется. Такое опасное. Будто бомба замедленного действия. В любой момент рвануть может. — Я больше войны не хочу, — наконец Алик выдыхает. Прежде чем еще одну затяжку сделать. Американец даже уголками рта вниз удивленно дергает. Ну, надо же, как запел. Что-то раньше он в тебе, афганец, этого пацифизма не замечал. Неужели так сильно на тебя смерть Алисы повлияла, что ты весь образ жизни свой перекроить решил? Только вот это блеф. Ну, сольешься ты, что дальше? Неужели правда думаешь, что, если ты от всего этого криминала отойдешь, он тебя сам не найдет? Найдет. Еще как найдет. И лучше бы тебе тогда быть готовым. Не то все, чем дорожишь, потеряешь. И бойцов своих, и семью. — Слушай, — тяжело вздохнув, Александр глаза устало закатывает. Удивленный тем, что ему такие простые истины сейчас разжевывать приходится. — Мне плевать, чья там фамилия стоять будет. Твоя, приятеля твоего или еще кого из ваших, — уже совсем не по-деловому вещает. Проще. Расслабленнее. Так, словно с давнишним другом поболтать приехал. — Но если уж решил выйти из игры, позаботься о том, чтобы у парней твоих защита была, — на капот красноречивый взгляд бросает. Туда, где злосчастная папка с документами покоится. — Сам знаешь, — усмехается коротко. — Не Зураб, так кто-то еще появится. Война — она никогда не закончится. И все. После этих слов Волков окончательно застывает. Потому что в голове кадры всплывают, как ему то же самое Витек прошлым летом сказал. «Да ни им, ни нам щас эта война нахуй не нужна», — Алик тогда лишь отмахнулся. Недооценил угрозу. «А война, командир, никогда не кончится», — а вот Витя прав оказался. Дальновидный, гад. А дальше, знаете, все как-то само собой происходит. Александр Гэбриел свой прощальный подарок еще раз протягивает, и в этот раз Алик его принимает. Чисто на автомате из чужих рук папку забирает, все еще в мыслях своих пребывая. — Мне пора, — спокойно собеседник объявляет. — Сообщи, что решил, — добавляет. Вместо прощания. И на этом их встреча заканчивается. Афганец в сторону отходит, черный джип пропуская. А сам еще пару минут в одиночестве стоять продолжает. Раз за разом одну и ту же фразу в мозгах прокручивая. Война никогда не закончится…

Когда

      Вера разлита, Как на землю вода,

Начинать с нуля — Сложно, не любя.

*** — Приезжай, дорогой. Адрес знаешь, — вот так для Алика следующее утро начинается. Парни на базе даже собраться еще не все успевают, как его, блин, уже кто-то вызывает. Что тут скажешь? Нарасхват командир у них. Только вот, хоть телефонный разговор его и длится всего-то пару секунд, догадаться, что все у него снова плохо, труда не составляет. Мрачнеет их начальник. Брови по привычке к переносице сводит. Челюсти сжимает, крылья носа раздувая. И трубку в руке до побелевших костяшек стискивает. — Скоро буду, — безжизненным басом цедит, противоположную стену глазами сверля. И все. Пиздец. Алик сам себя проклинает за то, что уже через минуту в тачке сидит. Педаль газа в пол вжимает, в руль до остервенения вцепившись. Никого о своем отъезде не предупредил, не отчитался. Афганцам командира только взглядом понимающим проводить остается, когда он, по дороге куртку натягивая, со старого завода вылетает. Опять двадцать пять… Да и что он сделать должен был? Отказать Зурабу? Да это, может быть, его единственный шанс с одной конкретной дурой, блядь, увидеться! Кроме того, раз уж Зураб-джан сам до того снизошел, чтобы за помощью к нему обратиться, все, похоже, и правда хреново. Не справляется старый орел с дочуркой. Не слушается, дрянь. Остается надеяться, что хоть Волков ей мозги на место вправит. Ну, или окончательно она его пошлет. Тоже как вариант. В последнее Алику как-то больше верится. Но попытаться все же стоит. Он ведь для себя все давно уже решил. Не отпустит. И плевать, что она сама по этому поводу думает. Если есть хоть малейшая вероятность, что у них все еще сложится, он, Алик, за эту вероятность зубами держаться готов. До последней капли крови драться. В особняке Зурабовском его, как желанного гостя, встречают. Сам хозяин дома к порогу выходит. Как всегда, в дорогом костюме. Должно быть, в ресторан собирался. — Спасибо, что приехал, афганец, — кивает уважительно. Пока гостя его охранник обыскивает. Стандартная процедура. Эх, зря стараешься, кебаб. Алик с собой даже пистолета не взял. Не успел. — Я не ради твоей благодарности здесь, — в ответ юноша басит. Отважно с оппонентом взглядом холодным сталкиваясь. А затем с невозмутимым видом руки в бока упирает. Когда шмон, наконец, заканчивается. — Че, где она? — кивает вопросительно. Предпочитая сразу к делу перейти. К счастью, Зураб его правила игры принимает. Ничего против не имеет. Не нужна тебе его благодарность — будь по твоему. Он не настаивает. Скалься на здоровье, афганский волк. Главное, проблему реши. — Наверху, — не изменяя своему спокойствию, кавказец лишь глаза щурит. Напоминает, что Волков все же на чужой территории. — Камила, проводи нашего гостя, — нарочно слово «гость» выделив, к какой-то девице, неподалеку стоящей, обращается. Которая, стоит ей имя свое услышать, тут же суетиться начинает. В отличие от хозяина своего, так до конца и продолжающего юношу у них на пороге взглядом сверлить. — Она есть отказывается, — уже когда они по лестнице поднимаются, девушка жалуется. Акцентом нерусским слух царапая. — Опять, — недовольно так добавляет. Словно Алику до ее проблем хоть какое-то дело есть. — Я уже устала вверх-вниз с тарелками бегать. И ведь ни грамма сочувствия в ее словах днем с огнем не сыщешь. Одна лишь ревность да ущемленное самолюбие из-за того, что ей, гордой кавказской женщине, какой-то зажравшейся русской буржуйке прислуживать приходится. Благо с этой хоть возни меньше, чем с сестренкой ее — любимицей Зураба Нотаровича. Алисочка, черт бы ее побрал. Хорошо, что грохнули. Иначе однажды Камила бы сама ее задушила. После какого-нибудь очередного закидона. — Только-только вон полную миску хинкалий унесла, — у нужной двери рывком остановившись и явно из последних сил гнев свой сдерживая, девушка, похоже, даже и не догадывается, по какой тонкой грани ходит. Волков, все это время у нее за спиной шагавший, уже жалеть начинает, что женщин не бьет. Считай, повезло. — Она вегетарианка, — сквозь зубы только цедит, желая поскорее разговор этот закончить. И одновременно Зурабовской прислуге место ее указать. Теперь понятно, какого такого плохого влияния Крис для сестры боялась. Не дом, блядь, а змеиная нора. Не удивительно, что мелкая такой ядовитой выросла. Чуть что, сразу язвить начинала. Вот только точку на этом у Алика поставить не получается. — Всмысле? — все еще ему путь преграждая, девица эта на пару ласковых так и напрашивается. Юноша аж глаза закатывает, с демонами своими мысленно борясь. — В коромысле, — едва ли не по слогам чеканит, прежде чем демонстративно горничную обогнуть. — Мясо не ест, — отрезает, дверь на себя дергая. Без стука заходит. А в следующую секунду его, на пороге застывшего, сизой дымной волной накрывает. Заставляя легкие чуть ли не наизнанку вывернуться. Комната, куда его привели, этим дымом до краев заполнена. Насквозь пропитана. Алик щурится поначалу, потому что глаза драть начинает. Сколько ж ты, блядь, выкурила, чтобы воздух так загадить? И ведь Крис на его появление даже ухом не ведет. Так и сидит на полу, возле кровати. Вся растрепанная и бледная. Фильтр очередной сигареты между пальцев сжимает. Взглядом, таким пустым-пустым, перед собой пялится. Ты ослабла, девочка. Ты истрепалась, девочка. Ты уже совсем не та стерва, которую он полюбил, верно? Волкову от одного ее вида жалкого самому закурить хочется. Не привык даму сердца свою в таком состоянии наблюдать. Аж теряется на мгновение, цель визита напрочь забывая. На ней свитер потертый, до боли знакомый. Тот самый, белый, с глубоким вырезом, который Алику раньше нравился. Грудную клетку обнажает. С висящими на ней цепочками и уже начавшими сквозь кожу просвечивать костями. И штаны тренировочные. Волосы спутанные на плечи спадают. Дня три не расчесывала, походу. А еще синяки под глазами такие, будто со дня похорон она и не спала ни разу. Пиздец, одним словом. Не человек, а труп ходячий. И главное, к ней ведь по-прежнему тянет. Даже к такой. Разбитой. По стенке кровати на пол безвольной лужей стекающей. К счастью, в себя от увиденного афганец приходит быстро. Не для того пришел, чтобы на красоту всю эту любоваться. — У-у-у, ты че тут, кальянную устроить решила? — фирменную ухмылку натянув, он нарочно издалека начинает. От дыма показушно отмахивается, внимание к себе привлекая. Ага, еще бы это работало. Не ведется девушка на его спектакль. Даже глаз на непрошенного гостя не поднимает. Только уголком губ в такой же, как у Алика, ухмылке дергает. Стену изучать продолжая. — А ты против? От ее голоса, такого сиплого, прокуренного-прокуренного, неживого, у Волкова мороз по коже. Разом все заранее заготовленные шуточки из головы выбивает. Умеет же, стерва, в тупик поставить. Не потеряла навыков. Он сам не замечает, в какой момент с лица его улыбка сползает. Так и стоит еще несколько секунд в дверях, не зная, что с дурой этой дальше делать. Ежу понятно, что с выбранной им тактикой далеко они не уедут. Менять надо. Блядь. Что ж все так сложно-то, а? «А ты думал, она тебе на шею кинется?» — снова в черепной коробке насмешливый голос Эльзы просыпается. И тут же нахуй высылается. Уйди. Не до тебя. В итоге, так ничего и не придумав, Волков воздух с шумом выпускает. Руки в бока упирает, по сторонам оглядываясь. А затем решительно комнату преодолевает. — Дай сюда, — тоном приказным у девчонки сигарету едва начатую из рук забирает, рядом на полу устраиваясь. Затягивается. Так и сидят еще пару минут. В молчании. Пока Крис в конце концов первой голос не подает. — Что, папочка и тебя сюда приплел? — усмехается горько. К лежащей неподалеку пачке тянется, отнятую сигарету новой возмещая. Зараза. — Да я сам приплелся, — не обращая внимания на ее манипуляции и щелчок зажигалки, юноша плечами пожимает. — Еще когда первый раз до дома тебя подвезти согласился. Разумеется, про их первую встречу он нарочно разговор заводит. Напомнить пытается. Как все начиналось. Вот только Крис, похоже, на его попытки плевать хотела. Зря стараешься, афганец. — И какой план? — так же ловко, как и в прошлый раз, она тему меняет. — Как меня вытаскивать будешь? — издевается. На нервах играет. Что ж, ладно. К этому он был готов. — Да нет плана, — помедлив, Алик к пепельнице наклоняется. Спину от стенки кровати отрывая. Бычок тушит. — Никто тебя не вытащит, пока сама не захочешь, — небрежно так бросает. Как будто бы ему тоже все равно. Покурить заскочил, только и всего. И на сей раз уловка его срабатывает. Волков, хоть и не видит, но всем своим нутром взгляд ее ощущает. Что, не нравится, да? Думала, он с тобой, как другие, нянькаться будет? — Тогда зачем ты пришел? — этот вопрос, недоверия полный, ему в затылок ударяется. Так что Алик едва сдерживается, чтобы из роли не выпасть. — Соскучился, блядь, — под нос себе рычит. Ему эту идиотку непроходимую прибить хочется. За все то, что она с собой сделала. За то, что с ними она сделала. За плечи схватить и со всей дури об стенку спиной приложить. Чтобы прозрела, блин. А потом поцеловать. Чтобы знала. Чтобы поняла, наконец, как ему без нее херово. Как подыхает без нее каждый день.  — Ну, давай. Начинай, — вместо этого Волков предлагает, обратно на боковушку кровати откидываясь. Невозмутимый. Объяснять не спешит. Ждет, когда сама спросит. Крис только головой обреченно покачать остается. Раскусила тактику. — Что начинать-то? — усмехается. Опять. Но правила принимает. Уже достижение. — Ну, там, покричи на меня, — равнодушно афганец бровями дергает. — Скажи, как ненавидишь, что сестре твоей умереть позволил, — на больное давит, варианты перечисляя. — Ударь, если хочешь, — скалится. — Сопротивляться не буду, обещаю. Дурак. Девушка губу нижнюю прикусывает, лишь бы один момент вслух это не произнести. Какой же ты дурак, Алик Волков! Неужели правда решил, что смерть Алисы она на твой счет списала? Его последняя фраза так и повисает в воздухе. Тонет в ее океане дыма, пока сама Крис слова нужные подбирает. — Это не твоя вина, — выдыхает. Измученная тем, что ей так часто приходится слышать эти слова. Только вот в случае Алика — это правда. Ни в чем он не виноват. И никогда она его не винила. Жертва. Как бы странно это ни звучало, во всей этой ситуации он — лишь жертва обстоятельств. Как и Гриша. И даже ее дорогой приемный папочка. Все они Алису любили. Пусть и каждый по-своему, но это так. Зураб в ней видел дочь, которой у него никогда не было. Гришаня — так вообще, по самые уши в заразу эту мелкую втрескался. Седина в голову, бес — в ребро. А Алик… Хоть он в этом никогда и не признается, но ему ее сестра тоже дорога была. Эдакий Санчо с косичками. Крис наблюдала за ними временами. Особенно когда Волков мелкой с уроками помогал. Упирался, отнекивался, а затем все же садился и помогал. Все дела забрасывал. Или когда эти двое очередное побоище устраивали. Сама она, как правило, не участвовала. До тех пор, пока кто-то из них ее в заложники не брал. Но это было мило. И чертовски трогательно. Видеть их такими. Беззаботными и взъерошенными. Запыхавшимися. Живыми… — Не ты же в нее стрелял, — в конце концов, после паузы, она добавляет. А после тоже окурок в пепельнице тушит и устало голову на матрас позади себя роняет. — Знаешь, что забавно? — то ли к собеседнику, то ли к потолку обращается. — Все вокруг по-прежнему считают меня хорошей сестрой, — с отчаянной улыбкой признается. — Хоть бы один вспомнил, как все на самом деле было. И вот тут Волков напрягается. Поскольку ничего хорошего ее заявление не предвещает. Лоб хмурит. Взглядом мрачным в одну точку упирается, к очередной буре внутренне готовясь. А девушка тем временем этого даже не замечает, рассказ свой продолжая. Ей выговориться надо. Сам же хотел. На. Получи и распишись. — Пока родители были живы, я могла сутками не обращать на Алису внимания. Я просто… — запинается. Ощущая, как слезы к глазам подступают. — Занималась своими делами, в то время она росла где-то за моей спиной, — но все-таки справляется кое-как. Сильная. — Я гуляла с друзьями, допоздна задерживалась в музыкалке и жутко злилась, когда родители заставляли меня играть с ней в эти гребанные прятки, — на этой фразе смех как-то сам собой с губ срывается. Непроизвольно. — Это же глупо! — приходится голос повысить. Чтобы объясниться. — Она всегда пряталась в шкафу! «Это же тот самый шкаф! — как назло Волкову мелкая вспоминается. — Я помню, как постоянно пряталась здесь в детстве. Хотела, чтобы ты меня нашла…» Сказать, что ему тошно все это выслушивать — равно что ничего не сказать. Да он эту дуру собственноручно заткнуть готов. Чтобы только не знать, не видеть, каким именно оружием она себя день за днем убивает. Но вмешаться он так и не решается. Спугнуть боится. А Крис, похоже, и не планирует останавливаться. Добить себя решила. Окончательно и бесповоротно. — Когда нас забрали в детдом, я не могла ее видеть, — сглатывает судорожно. И больше никаким весельем ее голос не отдает. Только горечь. И чувство вины, изнутри хозяйку съедающее. — Клянусь тебе, я неделю отказывалась посещать корпус для малышей, хоть и знала, что ей там плохо, она ничего не ест, постоянно плачет и вообще просится к маме… — еще одну паузу делает. Гадко. Как же гадко все! — Мне казалось, что это так нечестно, — на шепот срывается. — Что родители не имели права сваливать на меня такую ответственность. Я ведь тоже их дочь, — и на сей раз от слез все же не сдерживается. Позволяет. Из уголков глаз по вискам скатиться. В волосах затеряться. — А не какая-то нянька… Да уж. Не на такую встречу он рассчитывал. Алик зубы сжимает, чтобы все не испортить. Чтобы силком на пол ее не сволочь. «Ты не виновата! Ты не виновата! Ты не виновата!» — повторять. Пока не дойдет. Пока в память не впечатается. — Когда в конце недели воспитатели сами ее ко мне привели, я просто не выдержала, — последние капли контроля потеряв, Крис всхлипывает. И желание ее заткнуть возрастает в разы. — Я кричала, называла ее глупым ребенком, даже ударила… — а рассказ все не заканчивается и не заканчивается. Сколько ж ты себя им мучила, девочка? Как же долго в тебе это копилось? Волков только теперь осознает, что все то время, пока они вместе жили, семью из себя строили, Крис это внутри себя держала. Обдумывала, анализировала. А он и не подозревал. Не догадывался даже. Думал, все хорошо. Да пиздец, как хорошо! Когда баба твоя себя во всех смертных грехах обвиняет, а ты, видать, в глаза долбишься, раз этого не замечаешь. — Я сказала, что мамы больше нет. Что они с папой умерли, и никто за нами больше не придет, — возобновляет Крис свою пытку. И себя без ножа, блядь, режет, и его заживо хоронит. — Я довела ее до слез. Просто так. Ни за что… — итог сказанному подводит. Образ плачущей пятилетней девочки в Волковском воображении рисуя. И ведь не сотрешь уже. Не выведешь. Навсегда. — После этого одна из наших воспитательниц провела со мной беседу, — каким-то чудом в кучу себя собрав, девушка вновь тишину нарушает. — Объяснила, что я не права. Что у многих детей, которые сюда попадают, нет никого, а нам повезло. Мы есть друг у друга, — рукой по лицу проводит, мокрые дорожки по коже развозя. — Вот тогда я и решила все исправить, — к развязке приближается. — Стать для Алисы той самой старшей сестрой, которую она заслуживала. С этими словами девушка наконец-то голову от матраса отрывает. В прежнее положение возвращается. Так что на секунду, всего на миг Алику кажется, что она закончила. Что вот сейчас ее отпустит, и тогда уже никуда она от него не денется. В то время как он, в свою очередь, позаботится о том, чтобы ничего подобного с ней никогда больше не повторилось. Но молчание ее всего лишь затишьем перед настоящей бурей оказывается. И понимает он это лишь тогда, когда дочурка Зурабовская снова рот открывает. Последнюю ниточку здравого рассудка в нем обрывая. — Черт возьми, я десять лет жила лишь этой целью, я… Я все делала! — ее голос, такой надрывный, в крик перерастает, и сидеть на жопе смирно Волков больше не может. Хватит, блядь. Насиделся. Сейчас или никогда. Всего одно движение, один мощный толчок спиной от кровати, и вот он уже перед этой дурой на коленях стоит. К себе прижать пытается. На сопротивления ровным счетом никакого внимания не обращая. — Я бросила Америку, приехала сюда, в эту долбанную страну! — а девчонка-то захлебывается. Вся в слезах. Руками ему в грудь упирается. — Чтобы просто быть с ней! — кричит. Воет. Связки голосовые в кровь раздирая. Пока Алик ее губы своими ищет. Отчаянно и необходимо. Насильно. Требовательно. — А тут появился ты, и все так запуталось! — находит. Подчиняет. Затыкает. Но лучше не становится. — Почему эту пулю получила она?! — вывернувшись, Крис его из последних сил от себя толкает. Вот только Волков сильнее. И приемов боевых больше знает. Не отпустит. Ни за что не отпустит. — Я ведь стояла там, на прицеле! — опять ее на место возвращают. За плечи держат. До синяков в кожу пальцами впившись. — Я должна была умереть, я этого больше заслуживала!!! А потом наступает тишина… Сбитыми стопами, дальними тропами,       Тихими, робкими нотами сорвано:

«Как слышать голос твой,

Если ты так высоко?»

Она сдается. Сама рот под чужим напором размыкает, позволяя делать с собой все, что вздумается. И Алик делает. Делает, блядь! Ладонь на шею девичью перемещает и целует. Остервенело. Властно. Жарко. Так, как никогда еще не целовал. Все свое раздражение, всю обиду в этот поцелуй вкладывая. До тех пор, пока воздух в легких не заканчивается. И белые мошки в глазах плясать не начинают. Надо сказать, что дочурка Зурабовская больше не противится. И вырваться не пытается. Ни когда он руку с тонкой шеи убирает. Ни когда отстраняется, взглядом штормовым лицо ее, в паре сантиметров от своего собственного, прожигать продолжая. Только глаза чуть дольше нужного зажмуренными держит. Словно, стоит ей их расслабить, приоткрыть, как все, что здесь недавно происходило, реальностью станет, от которой уже не убежать и не спрятаться. Благо с терпением у Волкова все в порядке. На войне, бывало, им в засаде сутками сидеть приходилось. Без каких-либо телодвижений. Секунд десять проходит, прежде чем веки ее все же размыкаются. И взгляд, такой мутный-мутный, слез полный, с его серьезным сталкивается. — Я без нее сирота, Алик… И с этого самого мгновения все летит к чертям. Он сам не помнит, кто первым начинает, и каким конкретно образом они окончательно на полу оказываются. Никакого отчета себе не отдает, по телу девичьему в поисках резинки от штанов свободной рукой шаря. Все в один затянувшийся ночной кошмар сливается, где они — два гребанных психа, трахающихся на дорогущем паркете в чужом, мать его, доме.

Сбитыми стопами, дальними тропами,

Тихими, робкими нотами сорвано:       «Просто дай знак мне,       Есть ли ты там, высоко?» Крис стонет влажно, громко, до боли ногтями в его ягодицы впиваясь. Направляя. Заставляя толкаться глубже. На всю длину проникать. У нее свитер, подмышками скомканный, и полнейший расфокус во взгляде. В то время как у Алика, кажется, каждая мышца в напряжении находится. Сквозь кожу влажную проступает. И штаны с трусами до бедер спущены. Мешаются. Но в данную секунду на все это как-то плюется. Единственное, что сейчас для него значение имеет, — это она. Потрепанная внутри и снаружи, бесконечно потерянная, но такая желанная. Такая его. Волков ее рот своим накрывает. Губы искусанные, местами даже кровоточащие сминает. И движется-движется-движется. Чужой позвоночник раз за разом в пол вколачивая. Ощущая, как длинные ноги его все крепче и крепче за поясницу обхватывают. И нет здесь никаких мертвых сестер, друзей-предателей. Только они двое. Пусть и ненадолго, но им это нужно. Жизненно необходимо. Еще хоть раз друг друга почувствовать. Все до мелочей впитать, вобрать. Чтобы потом, когда это закончится, им было, что вспомнить. А ведь так и будет, верно? Все закончится. Уже совсем скоро. Где-то через минуту Алика накроет первым. И на сей раз выскользнуть за секунду до разрядки ему не позволят. Да он и настаивать не станет. Продолжит. Заставит лежащую под ним девушку следом сорваться. Имя его выкрикнуть. Чтобы все слышали. Чтобы знали, кому она в эту секунду всецело принадлежит. Потом еще пару минут они в себя приходить будут. Волков по привычке носом ей в волосы уткнется. Дыхание в норму приводя. А Крис опять в потолок уставится. Пустая. Изломанная. Кукла фарфоровая. — Тебе пора, Алик, — ее шепот станет началом конца. Как бы странно ни звучало. — Я хочу побыть одна… И он уйдет. Выполнит просьбу. Только штаны сперва обратно натянет. И куртку расправит. А затем молча покинет комнату, где с этого момента места ему больше нет. Он сделал все, что мог. Остается только придумать, как с этим жить дальше… Сбитыми стопами, дальними тропами,       Тихими, робкими нотами сорвано:

«Просто дай знак мне,

Есть ли ты там, высоко?»