Джонни из Мексики или моя заводная лошадка

      «Зачем оно мне нужно?» — пронеслось в моей голове.       — Я знаю, о чём ты думаешь, — произнёс друг, довольно ухмыляясь тому, что читает меня как раскрытую книгу. — Ты никуда уже не денешься.       Посмотрев в боковое зеркало, он щёлкнул по переключателю поворотов и умело перестроился на соседнюю полосу.       Невозмутимо делая вид, что я совсем не понимаю, о чём говорит сидящий слева от меня молодой человек и какое он вообще имеет ко мне отношение, я отпила нестерпимо горячий раф и тут же скривилась.       — Опять молоко перегрела! Я скоро её уволю.       — Corazon*, ты такая беспощадная! — захохотал мужчина.       — Я смотрю, тебе очень смешно, — прищурившись, я взглянула на него.       Возможно, он использовал сегодня слишком много геля для волос: волосы стояли, как сурки во время опасности. Но, даже несмотря на это, этот испанец выглядел чертовски привлекательным. Грубая щетина покрывала лицо, скулы выпирали острыми гранями, бакенбарды выделяли сильный профиль, о который невозможно было не споткнуться взглядом. Острый широкий нос переходил в пухлые губы, словно застывшие в постоянной сексуальной ухмылке, густые брови аккуратно нависали над глубоко посаженными глазами. Их каштановый цвет и вязкая бездна пробирали до дрожи и заманивали, как сирена — несчастных моряков.       Что бы ни случилось, в какое бы время, или в каком бы состоянии я ни встретила Хуана, от него постоянно исходил приятный шлейф мужского одеколона. Либо это был просто запах секса.       — Нравлюсь? — оскалился друг, оголив белоснежные зубы.       — Я вот смотрю на тебя и понимаю, что ты идеальный. Никакого даже мини-изъяна в твоей внешности! Что это вообще такое?! Ты пьёшь кровь девственниц на рассвете или гидромассаж кабачками устраиваешь по пятницам?       — Кабачками? — ухмыльнулся испанец и поиграл бровями. — А ты умеешь меня заинтересовать!       — Repugnante!*       Я звонко рассмеялась и отвернулась от мужчины.       — Ты знаешь, я люблю тебя, — не переставая улыбаться, признался Хуан и добавил газа машине.       — Именно поэтому ты вытащил меня из берлоги посреди ночи и теперь везёшь на гонки, в которых я не заинтересована ни на долю секунды?       — Ты иногда бываешь злопамятной.       Я от возмущения поперхнулась кофе.       — Злопамятной?! Как ты предполагаешь, чтобы я забыла, если это случилось пять минут назад?!       Испанец надул губы и сделал музыку громче, бессовестно начиная пританцовывать и подпевать Мадонне.       Я недовольно отвернулась. Это был один из тех дней, когда я была настолько не в духе, что даже могла устоять перед шармом Хуана. Мысли о спокойной ночи, проведённой перед экраном ноутбука с неизменной сигаретой в руках, разбивались о скорость мчащегося и агрессивно рычащего Mustang’а друга. Я молча следила за дорогой, ослепляемая фарами движущихся навстречу автомобилей. Но мне было до скрипа зубами неспокойно. Хотелось разозлиться, как маленькой девочке, закапризничать, вернуться домой, в свой кокон, но вместо этого приходилось держать себя в руках. Приходилось бороться с этой депрессией на глазах у друзей, чтобы никто не подозревал, что я до сих пор пытаюсь справиться с душевной раной.       Но это не круто. Душевные раны не круто. Быть депрессивной в моём возрасте не круто. Надо вести бизнес, работать, как ни в чём не бывало, закрывать глаза на внутренние цунами, улыбаться, когда совсем не хочется этого делать, поддерживать других, параллельно посылая к чёрту в это время свою же кричащую о внимании контузию.       Закрыв глаза, я крепко их сжала, стараясь одновременно сжать всё, что только что выбралось наружу от бессовестно всплывших воспоминаний, до размеров маленькой чёрной бесячей точки.       — Corazon, ты в порядке?       — Да, я в норме.       А сердце колотилось нещадно. Я врала. Постоянно врала о том, как себя чувствовала, потому что жила воспоминаниями уже слишком долго, осознанно не желая их отпустить, и никому от этого знания не было легче: ни мне, ни моим родным. Я храбрилась. Я же сильная женщина — смогла бизнес поднять с колен, и себя подниму!       — Ты же понимаешь, почему я вытащил тебя сегодня?       — Да, дорогой, — я с нежностью посмотрела на Хуана. — Я понимаю. Я всё понимаю. Я бесконечно благодарна тебе. Но меня, если честно, это уже немного напрягает, что вы постоянно стараетесь вытащить меня куда-либо, лишь бы всё прекратить. А может, и не надо прекращать? Может, нужно просто позволить этому быть?       — Чтобы ты на питании вино-сыр-сигарета-шампанское-мороженое-сигарета-в-квадрате загремела в больницу, а от депрессивных мыслей завалила всё, что успела построить? Нет уж, прости. Я не собираюсь наблюдать за этим глупым саморазрушением.       Я шумно выдохнула от негодования. Разговоры на эту тему с другом были бессмысленны.       — Не вздыхай так в моей машине! Мне ещё в ней участвовать в гонке, а то ты тут надышишь, и моя корневая чакра закроется от страха!       — Твоя корневая чакра открыта всегда и для всех, corazon, — бросив в него колючий взгляд, сказала с усмешкой я.       — Ах ты, змеюка! — нарочито широко раскрыв рот от удивления, возмутился Хуан. — Верни мне мою Мэри! — застонал он.       — Отвези меня домой! — застонала в ответ я. — Я буду курить и смотреть «Дневник Бриджит Джонс»!       — Отбой! Моя хорошая, сегодня по расписанию гонки!       — Я не люблю гонки!       — Там есть курилка и машины с едой.       — Ладно.       — И я буду тебя так доставать до тех пор, пока ты не перестанешь губить себя никчёмными воспоминаниями и не начнёшь жить. Давай, проезжай, мой хороший! Что тормозим?! — перескакивая с одного на другое, громко воскликнул испанец.       Его голос заряжал: он был громким, мощным и одновременно таким мелодично-бархатисто-глубоким, что хотелось, чтобы Хуан никогда не прекращал говорить.       Но сегодня он меня бесил.