Я останусь с тобой

Иногда мне казалось, словно ты совершенно не помнишь меня — или что это я тебя не помню. Всё смешалось воедино, сошлось клином беспрерывных происшествий и катастроф, и ещё несколько дней любой сколько-то громкий звук разрывался в голове тем самым выстрелом — и обрывался пугающей тишиной. Всё застыло, окрасившись в безжизненно-серый и чёрный; фотография молодого ординатора с чёрной идущей наискось лентой каждое мгновение воскрешала в памяти тот ужасный, безумный день. Мне казалось, я не имела никакого права утаивать от всего отделения информацию о похоронах, которая стала известна мне от Аленикова, — я сообщила об этом им всем. В министерстве, что очевидно, без промедления желали видеть нас с главным, и я могла предположить, чем это грозило мне обернуться, но совершенно не хотела думать обо всём этом наперёд. Мне правда было жаль Анатолия, не сумевшего найти ни единой причины, чтобы дышать, надеяться, верить, чувствовать, жить; мне было жаль его отца, и я до этих самых пор не представляла, какой степени и глубины было бы это горе, если бы это коснулось меня самой и моего сына. Я сделала бы всё, что только смогла, если бы можно было вернуться в тот момент и что-то исправить. И во всей этой суматохе я практически не помнила о тебе — может быть, потому что на это просто не оставалось сил. Может быть, так действительно было проще; в самом деле, в тот день всеобщей диспансеризации ты больше не появлялся у меня на глазах после той сцены — я не знаю: прощения ли? прощания? — и я думала о тебе только секунду, когда поняла, что больше, чем хотела это признавать, нуждалась в поддержке родного человека. Я нуждалась в ней (и нисколько сама с этим не соглашалась), и когда меня вызвали на ковёр, когда меня унизили, когда я едва сдержалась от резких слов в ответ, когда я оказалась отстранена до окончания следствия. Ты словно совсем пропал из виду, неосознанно ли, специально — я не хотела этого знать, мне не было никакого до этого дела, ты совершенно ясно дал мне понять, что наши пути разошлись, а что я могла сказать в ответ на эти слова? У меня есть гордость, у меня есть самодостаточность, говорила я себе, чтобы просто жить дальше, чтобы просто забыть тебя, и все эти убеждения разом разбивались об одно очень губительное осознание. Были вещи, которые я не способна была простить, было то, что я буду помнить и по прошествии многих лет — да, я злопамятная, как я когда-то говорила тебе, — но всё это вместе совершенно никак не могло повлиять на то, что я чувствовала, всегда чувствовала к тебе. Так уж сложилось, что красной нитью сильнейшей испытанной мной любви ты прошёл через всю мою жизнь. Это было гораздо честнее, чем с Павловым, это было бы бессмысленно сравнивать с тем взаимовыгодным спектаклем об обоюдной привязанности, который поначалу происходил у нас с Алениковым, и пускай постепенно став чем-то более тёплым и доверительным; это всегда было самое яркое, настоящее, самое правильное. Тем сложнее и тем больнее было понять, что, вероятно, для тебя самого это всё было совершенно не так. Ты полюбил свою сокурсницу и пожелал связать с ней жизнь, но это больше не имело никакого значения, когда на кону оказалась жизнь твоей матери, а затем — твои собственные обустройство, карьера и счастье за тысячи километров; ты полюбил давно изменившуюся женщину с другими приоритетами, принципами и ценностями, но и это чувство разбилось о реалии совместного существования и неспособность услышать и понять друг друга, когда это было критически необходимо. Это было интересным, искренним, неподдельным и ярким, но не превосходящим другие симпатии и отношения и не настолько значимым, чтобы сохранить это любой возможной ценой. Конечно же, вот это всё, что я больше не помнила тебя, представляло собой лишь какой-то бесконечный самообман. Я не могла о тебе забыть, когда ты был здесь, практически рядом со мной; я только не видела тебя, но я не была способна перестать помнить хотя бы на день или два. Алеников был рядом, там, где когда-то был ты, но иногда он казался тенью, слишком чужой для меня, чтобы максимально ему открыться, слишком другой, чтобы заменить тебя, и слишком мало знающий меня сам, потому что я очень отчётливо понимала, что никогда не перестану себя контролировать, никогда не покажусь способной оступиться, упасть, чего бы мне это ни стоило, если рядом не тот, с кем я знакома целую жизнь или кого я люблю. Между тем всё изменилось словно по одному только взмаху руки; отстранение вкупе с самоубийством Толика и окончательным отдалением нас друг от друга — ведь у тебя тоже появилась другая женщина, — обрушились, словно снежная лавина, которую невозможно было остановить. Единственное, что я пока ещё была в силах исправить, — это избавиться от всего алкоголя в пределах моей видимости, чтобы не спаивать Аленикова ещё сильнее и чтобы не делать это самой, а на следующий день брать ответственность за человеческие жизни. Я криво усмехнулась: имей последствия моя потеря всякой связи с реальностью на той операции — я правда не помнила, как уснула и через сколько меня окликнули, — и всё бы закончилось ещё раньше. Может быть, всё шло по наклонной к этому понижению уже давно, может быть, всё действительно было справедливо, в том числе бесконечные обвинения Аленикова, каждый раз задевающие за живое. Каково было для врача, для работника экстренной хирургии, каково было просто для человека знать, что он один повинен в чьей-либо смерти? Каково было просто слышать об этом и невольно задумываться, хоть и было кристально ясно, что Алеников намерен обвинить каждого, кроме себя (не из эгоистичности или изворотливости, а просто потому что для него невыносимо было подумать, что каким-то образом он может быть виновен в одинаковой смерти жены и сына)? Каково было принимать это не только от отца умершего, который не мог быть беспристрастен, но и от вышестоящих лиц, сошедшихся на этом же самом мнении, пусть и лёгком и наиболее выгодном для них? — Что бы это ни было и во что бы оно ни вылилось дальше, это вполне можно пережить. Нет, правда, — я сказала это коту, когда осталась с ним одна на кухне посреди ночи через день или два после инцидента со смертельным исходом. Кот ластился, утыкался головой куда-то под руку — я улыбнулась ему, вспоминая, как ты играл с ним или кормил его, когда… когда всё было по-другому. «Я не знаю, как продолжать жить», — сказала я Брагину позднее, по возвращении из министерства, и в этом несомненном преувеличении вышло куда больше честности перед самой собой. Я на самом деле была дезориентирована, я не могла знать, как мне взаимодействовать с коллегами, чего ждать и к чему стремиться, как искать точку опоры, которая оказалась давно потерянной. Я бы ответила что-то подобное и тебе, я бы не стала тебе в этом лгать, если бы ты выразил хоть какой-нибудь интерес; но я только помнила о тебе, а вовсе не говорила с тобой, потому что, казалось, ты в точности последовал моему приказу не появляться на пороге кабинета без действительно необходимой на то причины. Я обняла Аленикова, выражая сочувствие и поддержку, сопереживая ему, когда он пришёл и снова меня обвинил, но ощущение, будто всё это, всё, что было у нас с ним и что было вокруг нас, — чёрное, искусственное, ненастоящее, сотканное одними тенями и лишённое света, лишённое смысла, только усилилось.