Я останусь с тобой

Всё вокруг переменилось в один миг. Что удивительно, я даже не узнал об этом происшествии сразу: после короткой выматывающей речи перед тобой я почти сорвался на бег, как сквозь туман очутившись вначале в ординаторской, потом у поста регистрации и в конце концов — на том самом балкончике, где без малого вечность назад, когда мы беззаботно гуляли по городу, я напомнил тебе о своём первом предложении. Только теперь я стоял здесь один; больше не было ни тебя, ни нас, ни моего предложения, неважно, какого по счёту, — ничего, что мы двое когда-то имели. Я и только я один был в этом повинен, и я мог бы, но больше не хотел находить оправданий. Да, я был честен перед психологом: я очень хотел бы вернуть тебя, а в моих нынешних отношениях не было ничего, кроме только иллюзии счастья, за которую я почему-то держался, и некой, что ли, стабильности и покоя, что я, по правде сказать, действительно в них ценил. Может быть, отчасти я начал их, потому что хотел заставить тебя… ревновать? Или это ты сошлась с Алениковым в отместку мне? Честно говоря, я не очень хотел копаться в хитросплетениях наших натянутых отношений, пронизанных обидой и злостью. Я стоял, глядя вниз, на воду, и думал о тебе, о тебе одной. Если ты счастлива с ним, если тебе ничего от меня не нужно, то я не стану мешать вам, не стану бороться… или что там ещё — может быть, мне стоило бы подраться за тебя с Алениковым, вызвать его на дуэль? Нет уж, увольте. Я не знал, что могло бы случиться в дальнейшем, чтобы мы снова столкнулись друг с другом и это бы сблизило нас: ты максимально ясно обрисовала своё намерение не видеть и не слышать меня дольше необходимого по работе, и я не мог препятствовать ни твоему желанию, ни твоему приказу. Перспектива была очевидной: ты была с Толиком, я был с очень хорошей, уважающей и понимающей меня женщиной Светой, мы оба нашли кого-то, с кем нам было комфортно, и, кажется, всё складывалось в высшей степени благополучно… только на душе было очень паршиво. Я на удачу — словно чтобы вернуться, хоть это и делалось, только если ты уезжал отсюда на долгий срок, — бросил в воду монету. Я и сам не знал, что подтолкнуло меня совершить это действие, едва ли имеющее хотя бы какой-нибудь смысл. А потом меня выдернули в реальность: будто очнувшись ото сна, я увидел на телефоне несколько пропущенных от Фаины и немедленно перезвонил ей (не то чтобы она не могла звонить мне с приглашением на праздничный ужин у них или ещё чем-нибудь в этом роде, но меня вело предчувствие, что в этот раз это было что-то серьёзное). Так я узнал о самоубийстве и выстреле, и, может быть, именно он и перевернул мою жизнь так, как я никогда не мог бы предположить, — или, по крайней мере, именно он стал началом такого немыслимого переворота. Но в момент путаного разговора я только хотел поскорее всё разузнать. Известие о том, что ты была очень близко к младшему Толику с пистолетом, фактически отделённая от него лишь стеклом, заставило меня на секунду зажмуриться, чтобы перевести дух и прогнать запоздалое волнение. Ты могла пострадать. Я не мог даже просто подумать об этом, но в голову лезло что-то совсем уж нелепое, и я быстро свернул разговор, заметив, что руки немного дрожат. Я появился в Склифе на следующий день больше с целью увидеть тебя, чем чтобы плодотворно работать. Вскорости были назначены похороны, и ты максимально сжато объявила подчинённым дату и время, а затем устремилась к себе, или же, вероятно, к начальству, но, как бы то ни было, я больше не замечал тебя где-то поблизости. Я хотел бы зайти к тебе и обо всём расспросить, ещё больше я хотел оказаться рядом, когда всё случилось, чтобы иметь возможность тебя защитить, но твоё приказание, мой стремительный уход, мои собственные слова тебе — всё это теперь стояло между нами несокрушимой стеной. Да и, кажется, ты прекрасно справлялась сама; к чему тебе могла бы понадобиться помощь рядового хирурга или, может быть, поддержка человека, в который раз бросившего тебя? Я долго высматривал тебя взглядом на похоронах. Здесь были многие из нашего отделения: Брагин, Лазарев, Куликов, скорбящая по безвременно уходящей душе Фаина, Хромов, винящий себя в том, что это он не успел остановить, как-то предотвратить; здесь было много людей Аленикова, равно как и он сам, насколько я мог судить, уже сколько-то нетрезвый, но, к его чести, держащий себя в руках. Тебя нигде не было видно, и в конце концов я подошёл к Аленикову искренне выразить соболезнования, насколько бы сильной ни была моя неприязнь к нему. У меня тоже были дети, и, конечно, иное поведение было бы просто бесчувственностью. Алеников сухо поблагодарил и так же безэмоционально ответил на мой вопрос, где Ирина Алексеевна, что ты была вынуждена выехать в министерство. Теперь я беспокоился за тебя сильнее, потому что явственно понимал, что ничем положительным это кончиться просто бы не могло. После окончания все разъехались, и к началу своей смены я направился в Склиф; этот бесконечный день был ещё очень далёк от своего завершения. Я не мог больше ждать, сам не зная чего. Я пошёл прямиком к тебе — я хотел бы всегда идти к тебе, если бы только мог. Да и к чёрту, плевать на этот запрет, в котором явно читалось куда больше озлобленности и сильной обиды, чем простой логики вещей, — в конце концов, я хотел знать, всё ли в порядке, и я имел на это полное право хотя бы как старый знакомый. Этих нескольких дней молчаливого равнодушия было более чем достаточно, а теперь я должен был вернуть себе по крайней мере возможность свободно заходить в твой кабинет и взглядом или словом точно бы ненароком выведывать что-нибудь о тебе. Только у тебя на диване лежал Алеников — правда, он ничего не мог слышать, но это был не слишком приятный осадок, когда я наталкивался на него и в особенности когда я наталкивался на него в подобном состоянии, в каком он теперь наверняка будет являться сюда через раз. Конечно, было слишком поздно для какой-нибудь простой человеческой поддержки, и, конечно, слух о твоём предположительно временном отстранении уже до меня долетел, но меня удивило, что ты отвечала мне так, словно действительно… ждала меня, словно хотела, чтобы я вот так просто пришёл к тебе? Нет, этого просто не могло быть: ты мгновенно отбросила опротивевшие обоим формальности, ты интересовалась состоянием моего здоровья, и с учётом всей непомерной тяжести, враз навалившейся на тебя, ты выглядела очень неплохо; конечно же, в твоём голосе отчётливо различалась ирония и границы между нами по-прежнему были возведены, но всё воспринималось ощутимо не так, как ты говорила со мной ещё несколько дней назад. Я не мог знать этому никакой причины, но был рад внезапному потеплению. Что-то заставило остановиться за дверью, когда ты начала говорить с ним, — ведь я разбудил Аленикова, как ты просила. Мне важно было понять, как ты с ним обращаешься и что между вами действительно есть. Твой голос был мягким, спокойным, заботливым, но я не мог не отметить прямую отсылку к нашим с тобой отношениям, когда ты вот так вдруг разрешила Аленикову прийти к тебе в квартиру — как ты сказала? — на день, на два, на неделю или и вовсе переехать с вещами. Для банального совпадения это было слишком похоже на историю нашего воссоединения, когда одна ночь неуловимо перетекла в другую, а затем ты назначила мне ровно неделю, чтобы я смог подыскать другое жильё, а потом я и вовсе у тебя поселился. Я только не мог понять, догадалась ли ты, что я всё ещё здесь, и говорила так абсолютно осознанно или просто вот так вспоминала о нас в разговоре с ним, но если бы это было второе, оно отозвалось бы теплом где-то внутри. Спустя несколько секунд после возобновившейся тишины я снова вошёл к тебе, повторно предлагая помочь, и, наверное, то, что я там стоял, стало совсем очевидным, но ты ничего не сказала. Ты кивнула, и мы вдвоём подняли Толика на ноги, кое-как приведя в чувства, а потом я удалился, не желая видеть его рядом с тобой и так и не придя ни к какому выводу касательно твоей искренности и близости с ним. Я направлялся домой, к Светлане, которая вот уже какое-то время жила там вместе со мной, попутно вынужденная терпеть соседство с десятком этих чёртовых коммунистов, но, проходя этот тысячу раз знакомый мне путь, я всё равно шёл словно не туда и не к ней. Возвращаться к тебе было тем, на что я очень хотел бы надеяться.