Я останусь с тобой

Очередной день в руководящей должности не задался: в том вопросе с поставками всё будто заглохло намертво, и, наверное, мне всё-таки требовался твой совет. Я хотел позвать тебя, чтобы что-нибудь прояснить, только одна проблема сменилась другой: как я и предполагал, эти чёртовы коммунисты ограбили отца, пока тот спал, и разом исчезли — ещё хорошо, он додумался позвонить мне, переступив через свою гордость и старые обиды. Ты зашла ко мне очень вовремя, будто почувствовала, и привычно, так, как и вчера, поддержала меня, за что я был тебе крайне признателен. — Никто не пострадал? — конечно же, ты за меня волновалась, но я надеялся, моя тревога не передалась тебе в полной мере. Как бы то ни было, отец оставался родным человеком, пускай совершенно упрямым и невыносимым. — Да вроде нет, — я надел пиджак, собираясь в ускоренном темпе, и ты протянула мне очередную бумагу, с которой пришла. Я всё-таки спросил тебя насчёт взаимодействия с поставщиками, какое мне пока удавалось довольно паршиво, и ты проницательно глянула на меня, разумеется, догадавшись о сути. — Кинули? — Ну да, — ты усмехнулась скорее беззлобно, чем удовлетворённо, но да, да, я признавал, что ты справляешься с этим куда лучше, и ты это знала. — Очень просто: сидишь на телефоне часами, иногда днями, иногда месяцами и кое-что вовремя получаешь, — проговорила ты, не поднимая на меня глаз, но всё-таки я чувствовал твоё присутствие рядом, хотя мыслями был уже у отца, и мне было легче. — Да, это не Израиль, — вздохнул я, возвращаясь к вопросу своей нынешней должности. Там правда было в разы меньше бумажных требований, и я успевал совмещать множественные операции и публикацию научных статей с административной работой, потому что обязанности каждого сотрудника были правильно распределены, а здесь только крутился, как белка в колесе, и — мне отчётливо так казалось — ни оперировал нормально, как раньше, ни хорошим руководителем, получившим авторитет и уважение, не был. — Не нравится — езжай обратно, — проговорила ты иронично, как будто действительно только этого и ждала. Только кем бы я был, если бы снова бросил тебя навсегда? — Не дождётесь, — я адресовал это Аленикову: вот уж кто-кто, а он был бы счастлив, исчезни я из его поля видимости. Сегодня с утра прожигал меня хмурым взглядом, как будто я жизнь ему в чём-то испортил, — ну да, я для него, очевидно, был третьим лишним, вот только для нас с тобой он был последним препятствием к полноценному возвращению прежних дней, когда мы были вместе, и шансов остаться с тобой он уже не имел. Этот спектакль на троих ещё должен немного продлиться, а потом ты, наверное, разыграешь утрату остатков терпения, выставив за порог нас двоих. А потом я вернусь к тебе. Ты ещё задержала меня с вопросом о том, кто останется вместо меня, пока я буду разбираться с семейной проблемой, и я без тени сомнения передал это право тебе: у тебя был в этом огромный опыт, с моей стороны это было самым логичным решением, да и тебе просто должно было быть приятно вернуться к той роли, с которой ты свыклась, сроднилась. Ты тепло улыбнулась мне, и я поцеловал тебя в щёку, пообещав сообщить о том, что там с папой, как только я что-нибудь выясню. К моему удивлению, всё оказалось не так уж критично: да, они вынесли телевизор, ещё что-то из техники, разворотили шкаф — видно, искали там деньги; пропал кошелёк, сервиз, радио, что-то по мелочи, что-то из личных вещей, всё-таки были найдены несколько тайников, где отец прятал свои сбережения, но он признался, что часть из них были ещё советскими и не представляли сейчас никакой ценности. Видимо, они устроили всё это ночью, пока отец спал, потому что с утра он проснулся уже один в опустевшем пространстве квартиры. Я дал ему денег, но тот только глянул на меня из-под своих очков: не нуждается, мол, от меня; я незаметно припрятал их в спальне: найдёт и возьмёт, уговаривать я больше не собирался. Конечно, он и слова мне не сказал, но ему нужен был телевизор, иначе с одними газетами он с ума здесь сойдёт или выкинет что-нибудь снова. Затем мы позвонили в полицию, и вскорости к нам приехал человек лет тридцати; мы вместе составили заявление, папа его подписал, описал внешность своих «друзей» — он всех знал по именам, но фамилий они, как один, не называли, что характерно, да и имена их могли быть фальшивыми. Он рассказал, где их встретил, и скоро мы снова остались вдвоём. Я наказал отцу ни во что больше не лезть, но не очень-то верил, что это исполнится. Принялся убирать этот погром, и отец только бросал на меня редкие взгляды. Молчал. Я спросил его, видел ли он, с кем я вчера пришёл сюда, слышал ли, что я пытался ему сказать. Тот в конце концов бросил: не мне пытаться учить его жизни, общаться он будет с кем хочет, а моё присутствие здесь без причины едва переносит. И всё-таки он позвонил мне — хотя я скорее поставил бы на то, что ему просто потребовались новые вещи взамен украденных, чем что он дал мне знать о своих проблемах как единственному близкому человеку, какая-то вера в последнее всё-таки оставалась. Всё это в совокупности заняло не один час, и, когда я освободился, не было смысла возвращаться в Склиф, если, конечно, там всё было в штатном режиме. Я позвонил тебе ещё днём, рассказав обо всём, и ты ответила, что у вас всё в порядке: ты объявила всем о вынужденной замене и руководишь, экстренной необходимости в моём присутствии как челюстно-лицевого хирурга нет. Рассудив, что так будет правильнее, я посвятил день отцу: попытался с ним поговорить и настроить на мирный лад, только тот предсказуемо не пошёл на контакт. Просто слушал, что я ему говорю, а сам молчал, отгородившись уцелевшей газетой. В конце концов я оставил его в покое и отправился назад, к тебе, зная, что даже с учётом твоего временного исполнения моих обязанностей ты уже должна была вернуться. Уже собираясь открыть дверь своим ключом, с удивлением обнаружил её незапертой. Бесшумно переступил порог и, прислушиваясь, застыл: очень чётко раздавались два голоса, твой и его; я разулся, сделал пару шагов и снова остановился, подчиняясь неясному желанию остаться пока незамеченным. Вы не прервались ни на секунду — возможно, и не заметили моего возвращения. Ты что-то ему говорила. — …никакой моей вины в этом, понимаешь? И скажи мне, пожалуйста, будь так добр, откуда у тебя эта информация так скоро? Что, кто-то из отделения докладывает? — Какая разница, Ир, откуда? Сейчас важен факт: ты заменяла Кривицкого на посту завотделением, хотя ты рядовой хирург, не его зам; больше того, именно ты та, кого сняли, потому что ты была плохим руководителем, и назначать тебя даже временно — нелогично. Или ты снова метишь на это кресло? Я пока не вполне понимал суть предъявляемой к тебе претензии, но сегодня Алеников был совершенно трезв, и похоже, что кто-то действительно тайком предоставлял ему внутреннюю информацию нашего отделения. С этим стоило разобраться, но сейчас ваш конфликт интересовал меня больше всего остального. — Ты знаешь прекрасно, что Брагина сейчас нет в отделении, поэтому Кривицкий имел полное право — и должен был — оставить кого-то вместо себя. Стандартная практика руководства любой структурой, что тебе здесь не нравится? — Странно, что этим человеком оказалась именно ты. Мне казалось, что ваши с ним отношения не предполагают… Ах да, ведь сейчас он живёт с нами, и, следственно, у вас видимое потепление. Вы вместе едете на работу и вместе задерживаетесь до поздней ночи, вот как вчера. Может быть, он предоставил возможность и волю руководить своей… давней подруге? любовнице? Как мне вас называть? Возникла какая-то пауза, промедление. Шорох какой-то; затем послышался его тихий смех. — Значит, на самом деле вот это всё — только повод для выплеска ревности, правда? Ничего, что ты сам каждый день появляешься здесь в не пойми каком состоянии и мне совершенно неизвестно… Ты здесь на тех же правах, что и он: я пустила тебя, потому что тебе негде жить, — ты будто произнесла это с долей сомнения, ну или она была очевидна лишь мне, — но ты пытаешься меня контролировать, информацию о моём отделении собираешь, в упрёк мне ставишь, где я была и с кем. Уж позволь не отчитываться о каждом моём шаге. Алеников вновь засмеялся, и, хотя мне это, что очевидно, не нравилось, я не торопился как-нибудь выдать себя. Судя по вашим голосам, вы оба были на диване или возле него, так что я не попадал в поле вашего зрения. — Ир, ты, может, и правда забыла, что мы с тобой — пара, а он… вот кто он в нашем сложившемся трио, я до сих пор не могу уяснить. Только наши с тобой отношения, если он здесь, пока он здесь, дают какую-то трещину, ты не заметила? Ещё ты должна понимать, что твоё назначение или неназначение в будущем, как и твоя работа в этом отделении в целом, — это одно моё слово. Да, это в моих силах, в моих руках. — Уж то, что это ты поставил Кривицкого вместо меня, мне известно. — Достаточно. Хватит. Меня не устраивает этот спектакль, Ира, в котором ты вертишь двумя, держишь их возле себя, будто имеешь на это какое-то право. Я просто хочу сказать тебе: если когда-нибудь хочешь вернуться назад — потому что Кривицкий не тот человек, кто протянет на должности заведующего экстренной хирургией хотя бы год, — прекрати это всё, прогони его, у него, благо, есть отец, так что на улице не останется. — Как же твои слова, какой я ужасный руководитель, как я виновата в… — Заметь, я не даю тебе в этом гарантий: руководитель ты правда посредственный — более чем. Но, однако, с течением времени всё может произойти — скажем так, я не стану препятствовать, если они тебя выберут. Если ты решишь это продолжить, подвесив нас троих в совершенной неопределённости, а может быть, и вообще открыто сойдёшься с ним, к должности завотделением ты не вернёшься. Я тебе обещаю, что ты не получишь возможности руководить ни одним отделением в принципе, даже если покинешь Склиф. Твоя характеристика едва позволит тебе простым хирургом нормально устроиться, а ведь я могу и ту историю с сердцем поднять — не пугайся так, дело не заведут, но никто никогда не забудет. — Да ты просто… — Кто, договаривай? Я сожалею, Ир, что за нас с тобой и за наши с тобой отношения я теперь должен бороться вот так. Потому что с моей стороны всё серьёзно и, видит бог, искренне. — Хорошо, скажи честно: зачем тебе та, кого ты винишь в смерти сына? Вот так мстить постоянно, во всём? Ты же не сможешь любить того, кто, по-твоему, допустил эту трагедию, верно? Зачем это всё? — под конец этих слов твой голос сорвался на шёпот. Опять наступила какая-то пауза. Он вздохнул. — Знаешь, многое можно простить. Что-то можно загладить и искупить. Если сейчас ты нужна мне, то, значит, оно почему-то действительно так. Ир, поверь, я не тот человек, кто строит изощрённые планы мести до конца чьих-то дней. Но ты была виновата, и ты получила своё. — Ты понимаешь ведь, что с моей стороны серьёзным и искренним, как ты сказал, это больше не будет? Учитывая неприкрытый шантаж и все эти твои условия. — Я иногда не уверен и в том, что когда-нибудь было, — кажется, он усмехнулся. Послышался тихий скрип, словно он опустился рядом с тобой. — Что? Ты о чём? — спросила ты непонимающе. — Да так, мои наблюдения. Может быть, я ошибаюсь. Услышав достаточно, выяснив самое главное, я тихо прошёл назад до двери, снова обулся и одновременно хлопнул ей. Ты не замедлила появиться здесь уже спустя пару мгновений — ещё не в домашнем, значит, сама вернулась недавно; Алеников последовал за тобой, остановившись за твоим плечом. — Вечер добрый, Геннадий Ильич, — я кивнул вам двоим, наконец снимая верхнюю одежду. — Я слышал, сегодня вас не было на вашем месте? — Нет, почему же? Я был, но возникли проблемы с отцом, и пришлось временно передать руководство Ирине Алексеевне. Ты сказала, что сделаешь ужин, и покинула нас, оставляя наедине. Если честно, то я бы хотел больше не видеть его ни единой минуты. — Да-да, Ира мне рассказала об этом, — он почему-то задержал на мне взгляд. — Что с отцом? — Сейчас в полном порядке, — бросил я, не смотря на него. И без того было противно и горько осознавать, какое влияние он на тебя имел и сколько проблем теперь мог создать. Ты не должна была ломать свою карьеру, тем более ломать её бесповоротно, — а значит, его условие нужно было исполнить. Конечно, по-настоящему бросать тебя было безумием, но отступить — почему нет? Возможно, со временем ты получила бы должность, хотя это было совсем невероятным, пока я мозолил ему глаза. Мне ещё следовало всё обдумать, но факт, что ты вообще перескажешь мне этот ваш разговор и его требования, был под вопросом: ты, как и я, очень ценила всё то, к чему мы вместе смогли прийти, и твой выбор был ясен. Но я мог сыграть на опережение. Весь ужин втроём продолжалось молчание: наш с тобой диалог теперь стал бы шагом на тонкий лёд, с ним говорить было не о чём, да и он сам не проявлял никакой инициативы. Я мысленно извинился перед тобой за крайне внезапную для тебя сцену завтрашним утром: пораньше я съезжу к отцу, проверю его состояние и предупрежу о своём переезде (пускай бы мои сегодняшние слова ему дали какой-то толк), потом вернусь к вам, соберу вещи и таким образом сам предоставлю Аленикову желаемое. Конечно, потом мы с тобой объяснимся. И будем ждать — может быть, как-нибудь всё разрешится и вы с ним расстанетесь мирно. Ты настороженно глянула на меня краем глаза, но сейчас я не собирался удерживать этот взгляд. Он положил руку тебе на плечо; я закончил с ужином, коротко поблагодарил тебя и направился прочь.