Я останусь с тобой

Между тем наступала весна: снег вокруг исчезал, словно тени на солнце, и постепенно становилось теплее. Такси остановилось недалеко от центрального входа; Алеников всё ещё спал, и, наверное, ни тебе и ни мне не хотелось с ним сталкиваться, потому, тихо позавтракав, мы бесшумно собрались и направились в Склиф, как когда-то, вдвоём. Ощущалось, что всё… возвращается. Я смотрела вперёд, загадав, что на этот раз всё будет правильно. Ты едва ощутимо меня приобнял — я повела плечом, не сбрасывая твоей руки, а скорее, напротив, пытаясь почувствовать это сильнее. Совсем недавно, как будто ещё вчера… да, как будто вчера всё в который раз изменилось, и было бессмысленно этого не замечать. Я усмехнулась, подумав об этом: если наше воссоединение и было твоей целью, когда ты пришёл ко мне с чемоданом, тогда ты добился её, потому что так было всегда, если ты на самом деле хотел оставаться со мной. — А ты помнишь, как всё начиналось, Егорова? — ты сказал это так, как иногда вспоминал о чём-то очень давно случившемся с нами, и я подняла глаза к небу, неразличимо шагнув к тебе ближе. — Это тоже было ранней весной, как сейчас, я ждал тебя у главного корпуса, и я снова признался тебе — в третий, четвёртый раз? Ты опять совершенно никак не ответила… — Потому что мне было не до тебя тогда, я хорошо это помню, — я, в точности как и ты, могла воскресить те дни в памяти очень отчётливо, словно мы оба могли на секунду вернуться туда. — Если бы я потом не ответила по-другому или ты в конце концов отступил бы, ты не свалился бы мне на голову спустя тридцать лет. — Я, уж прости, не поверю, что сейчас ты жалеешь о том, что когда-то влюбилась в меня, — ты остановился, придержав меня за руку: мы практически достигли цели, и теперь вокруг нас то и дело мелькали работники или, может быть, чьи-нибудь родственники. Жизнь без тебя в ней могла бы быть проще, спокойнее, даже счастливее, но, безусловно, мы знали, насколько ты прав, без каких-либо доказательств. Подтверждать эту мысль вслух я, конечно же, не собиралась. Ты смотрел так, будто никакого подтверждения тебе не требовалось. — А пойдём после смены куда-нибудь вместе, Ир? — всё ещё не отпуская. — Прогуляемся просто хотя бы и к папе, он, может быть, хоть тебе будет рад. — Вас ждёт очередной день в руководящей должности, Геннадий Ильич, совершенно вам не предназначенной, постарайтесь для начала справиться с этим, — я про себя улыбнулась, поймав твой демонстративно разочарованный очередной моей шпилькой взгляд, и ускорила шаг, устремляясь ко входу. Ты едва слышно вздохнул и последовал за мной, догоняя, и мы пришли к посту регистрации вместе — Нина чему-то улыбнулась, глядя на нас двоих, и природа этой улыбки была практически очевидной. После твоего ухода к себе мы с ней ещё немного поговорили: меня интересовало как её положение и состояние после рождения ребёнка, так и вся эта ситуация с Брагиным, на данный момент подвешенная в воздухе. Чуть позже я просто зашла к тебе с очередной бумагой на подпись, в то время как ты разбирался с какими-то поставщиками — конкретно этот вопрос меня как рядового хирурга, к моему облегчению, больше не интересовал. — Что такое, проблемы? — я всё-таки спросила, усевшись на диван и глядя на твою телефонную активность чуть иронично. — Да так, неприятности, — ты с раздражением отмахнулся, в конце концов бросив это занятие и переместившись ко мне. — Представляешь, они позволяют себе просто бросать трубку, ждите, мол, нашего ответа на ваш запрос неизвестно когда. — А ты думал, у нас в России так просто добиться чего-нибудь? — я усмехнулась. — Звонишь и ждёшь, и, скорее всего, по нескольким инстанциям и направлениям, а потом заполняешь бумаги и тщательно всё сверяешь, когда наконец получаешь, что тебе нужно, может быть, позже срока, и это всё только поставок касается. А ещё руководство самим отделением, сама специфика экстренной хирургии, практика как специалиста, опять-таки… — Это снова был тонкий намёк на моё соответствие занимаемой должности? — ты выдохнул немного устало, наливая мне чай. Повод моего здесь присутствия после получения подписи был считан тобой довольно точно; когда-то давно, будучи простым хирургом, ты сам нередко сидел в этом кабинете, а не в ординаторской, без видимой на то причины, и я, если честно, смотрела на это сквозь пальцы. — Я тебе не обещала, что перестану, — я только кивнула, приняв чашку из твоих рук. — Да помню я, помню, Егорова, — ты потянулся чуть ближе, коснулся губами щеки… как когда-то. Я улыбнулась этому непроизвольно — и непроизвольно прижалась к плечу, и пару минут ты ничего больше не говорил. — Ир, когда-нибудь мы поменяемся снова, я в это верю. Я чуть отстранилась, заглядывая тебе в глаза. — Что такое? — в притворном ошеломлении. — А как же твои перспективы, карьера твоя как начальника? — Моё назначение — только заслуга Аленикова, — твой голос сделался более мрачным. — И он сделал это намеренно. Он просто… мстит тебе — я надеюсь, за что, ты догадываешься сама. — И когда эта мысль посетила тебя? — проговорила я задумчиво. — Да он сам же мне это сказал! Помнишь, когда мы… в тот вечер, когда я сказал тебе, что там, у отца, меня больше не ждут. Потом я разбирался с бумагами, а ты издевалась, как помнится, — ты улыбнулся воспоминаниям. Тот день действительно стал очень важным для нас. — Толик опять пришёл навеселе, а когда ты ушла к себе, выложил мне, что это он посодействовал в полной мере, имея на это силу. Ир, он не просто тебе отомстил, отобрав у тебя твою должность и прикрыв это так называемой справедливостью, — ты развернулся ко мне, открыто глядя в глаза. Ладонь коснулась ладони. — Он умышленно поставил на это место меня, чтобы развести нас по разные стороны, чтобы ты на меня разозлилась. Я уверен, что здесь и ревность замешана. Я вздохнула, признавая очевидную логичность твоих рассуждений. Конечно же, я и сама была почти убеждена, что без его вмешательства в назначении тебя, человека, пережившего пересадку сердца, не обошлось. — Почему ты тогда будто меня избегал, Ген? — я смотрела куда-то в одну точку, и в голове одно за другим прокручивались те твои действия и слова, то моё состояние непонимания, то ваше с ней уединение, на которое я натолкнулась. — Когда Бреславец назвал и поздравил тебя, я не успела и слова сказать. Ты стоял впереди, и я не могла тебя видеть. Что-то не складывалось. Я почти успела поймать тебя за руку — только ты словно провалился сквозь землю. Я окликнула, позвала тебя — ты не слышал, не слышал или не… Я должна была найти тебя. Я должна была тебе верить. Я набрала тебя, я позвонила тебе снова. Я велела таксисту ехать в другом направлении. Ты нахмурился, словно не хотел к этому возвращаться. — Я больше не мог находиться там, — только и ответил ты. — Ещё эти мысли… Алеников мне позвонил в этот день, дав понять о принятом комиссией решении и между строк упомянув о том, что у вас всё прекрасно. Что он к тебе переезжает. И я не скрываю, мне стало обидно, — сказав это в сердцах, ты громко ударил чашкой о столик. — До этого разговора с ним мне казалось, что я имел право на что-то надеяться. Так что я быстро собрался и поехал домой, к папе с его коммунистами, Света сбежала от них и принесла мне шампанское, только праздновать я ничего не хотел. А потом… потом папа выгнал меня, да и она тоже не выдержала, и я посчитал это знаком приехать к тебе с чемоданом, как в первый раз, и… и чего-то добиться. Хотя бы на сколько-то времени встать между вами. Со Светой я, как ты знаешь, вскорости всё закончил. Разрозненные фрагменты наконец начали складываться в одно целое. — Мне Алеников сказал, что у него затопило квартиру, но вот как раз в том, что с его связями и средствами моя квартира осталась для него последним пристанищем, я и сама сразу же усомнилась. И что значит — всё прекрасно? Мы с ним не разговаривали с момента нашего с тобой возвращения в Москву, — я пыталась понять, в чём ещё состоял план этого человека. Конечно, сам факт его очевидной лжи в своих целях выстраивал между нами стену. — Погоди-ка, — я вновь подняла на тебя глаза. — Я помню твой странный вопрос про Аленикова, ты после него ещё как-то не менее странно отреагировал на мой ответ. — В том моём понимании твой ответ подтвердил его слова о вас, — ты на секунду прикрыл глаза. — Я, конечно, дремучий дурак в том вопросе, что не поговорил с тобой об этом нормально. — Дурак, — я согласилась, но рассмеялась спустя мгновение. Провела рукой по твоему плечу, дав понять, что не держу на это обиды. — Если бы ты рассказал, я, во-первых, его не пустила бы в свою квартиру с этим якобы затоплением; во-вторых, уже знала бы о назначении — от тебя самого я бы всяко спокойнее приняла это. В-третьих… Я отстранённо ощутила, что смотрю на тебя сквозь слёзы. Вы с ней открыли шампанское, веселились, смеялись. Ты поднёс её руку к губам. Она посмотрела на тебя любящими глазами, погладила тебя по щеке. Ты обнял её в ответ. Я скомандовала таксисту ехать обратно, ко мне. — Что в-третьих? — спросил ты обеспокоенно. Я вернулась сюда, к тебе, до конца отпуская тот вечер и всё, что тогда случилось. — Нет, ничего, — я улыбнулась чуть грустно. — Мы бы просто не делали ещё один круг в нашей с тобой личной драме. Но, как бы то ни было, всё прояснилось, разгладилось, и я крайне ценила тот факт, что во всех этих расставаниях-встречах, попытках сойтись с другими людьми и перестановках внутри отделения мы смогли сохранить что-то, что раз за разом сводило нас вместе. Ты обнимал меня одной рукой, я полулежала чуть ниже твоего плеча и даже могла ощущать ритмичный стук сердца совсем рядом. Когда-то ты прямо сказал мне, что я его вырвала для тебя, и когда-то я правда была близка к этим словам, если бы требовалось переступить грань. — Так ты правда выставила бы его за дверь, не случись нашего недопонимания? — поинтересовался ты, вытаскивая меня в реальность. — В его руках путь к возвращению твоей должности, и в твоих интересах могло быть… — Так мне теперь, может быть, жизнь с ним связать? — проговорила я, приподняв голову, чтобы видеть тебя. — Вечно ждать, пока он соблаговолит вернуть мне моё кресло? — Ты этим живёшь, Ир, — мягко ответил ты. — И ты справедливо считаешь должность завотделением по праву принадлежащей тебе. Так и есть. Ты, конечно, был прав, только я уже шла на риск, когда уничтожала отказ, чтобы тебе могли сделать пересадку. Если мне следовало выбирать между должностью завотделением и тобой, выбор был очевиден, насколько бы я ни хотела вернуться на своё место в свой кабинет. Ты снова был рядом — сейчас это было первостепенным, сейчас оставалось шагнуть к тебе ещё ближе и как-нибудь осторожно, найдя предлог, распрощаться с Алениковым насовсем. Сложность была в том, какую должность он сам занимал и как мог повлиять на мои шансы когда-нибудь пойти на повышение или хотя бы спокойно работать здесь. — Может быть, в таком случае она правда вернётся. Теперь я могла видеть, что, конечно же, ты не стремился руководить здесь назло мне, да просто вместо меня. Теперь всё упростилось — и возвращаться к тебе снова было легко, будто не было всех тех эмоций, обид и прощаний, что, казалось, разрушали всё до основания. В скором времени я ушла на операцию, всё-таки пообещав составить компанию вечером; легко коснувшись губами твоих — возвращаясь туда, где это было очень естественным. Мы на самом деле приехали к твоему дому и поднялись до двери. Ты открыл её своим ключом, и нас встретило множество голосов, в одну секунду наполнивших всё вокруг, — удивительно, что их не было слышно ещё из окна. Ты пробрался к центру скопления, пытаясь кого-то перекричать, никого не задеть, не ударить локтем, и меня едва не сбил некий мужчина с газетой ещё вполне средних лет. На секунду мелькнула мысль, что я полностью понимала твою Свету и даже испытывала к ней уважение за её стойкость и терпение, необходимые, чтобы прожить здесь хоть день. Твой отец не заметил меня, а тебя очень скоро отправил прочь: ты вылетел в коридор, и мне пришлось поймать и остановить тебя, успокаивая. — Он сказал, что не имеет ни малейшего желания видеть здесь ни меня, ни… ни женщин моих, — я почему-то не смогла сдержать смех в ответ на эту формулировку, — ему компартия дороже. Всего хорошего! — ты крикнул это, наверное, на пределе возможностей и с раздражением хлопнул входной дверью. — Эти так называемые друзья появились вот так все и сразу, в один миг, представляешь? И он предоставил им нашу, я смею заметить, жилплощадь, а сын родной может жить где угодно теперь. Да они обдерут его до нитки, как только случай представится, вспомнишь мои слова. — Успокойся, — я всё ещё удерживала тебя за руку. Я не могла дать название этому ощущению, но все эти разборки с твоим отцом с вовлечением в это меня ощущались почти ностальгически. — Во-первых, успокойся, Ген. Во-вторых, можешь наведываться к нему почаще, раз этим друзьям его ты не доверяешь, я с тобой буду ходить, если хочешь, но твой отец такой человек, что его никогда ни в чём не убедишь. Раз уж он до сих пор не простил тебя… — Иной раз это обыкновенная вредность, но доброго слова я от него ни одного не слышал по возвращении в Россию. — Может, когда-нибудь он и смягчится, — предположила я, правда на это надеясь. — Но ты, как можешь, заботишься о нём, следишь, это главное. Ты сжал мою руку в своей. — Ты права, Ириш, разумеется, — улыбнулся мне, отстраняясь от этих проблем. — Уже поздно, идём домой. Последние слова отозвались внутри очень тепло. На ступеньках я, действуя в большей степени подсознательно, пропустила тебя вперёд: перед глазами мелькнул тот момент, когда здесь же тебе стало плохо с сердцем, а я обернулась, лишь когда ты позвал меня. Нельзя было перечесть, сколько мест или вещей здесь, в этом дворе, или в подъезде, или в квартире отца были связаны с каким-нибудь нашим с тобой воспоминанием. Мы не спеша возвращались назад, едва соприкасаясь плечами, и поздний вечер переходил в ночь. Когда мы добрались, в квартире стояла почти абсолютная тишина. Чужое неровное дыхание в комнате подсказало, что Алеников опередил нас. Мы тихо прошли внутрь, не зажигая свет: он растянулся на диване и спал, не раздевшись. Я вздохнула со всей навалившейся усталостью этого дня: после полноценной смены и визита к твоему отцу ещё требовалось как-то растолкать его, привести в чувства, заставить переодеться и отвести в спальню. Он не простит мне своего пробуждения в мятом, в обуви и в случайной позе, словно какой-нибудь алкоголик, забредший в жилой дом. Хотя что здесь, в сущности, было не так? Ты одними губами пожелал мне доброй ночи, и я провела тебя до твоей комнаты, прикрыв дверь с неуловимым теплом в глазах. Алеников перевернулся и что-то пробормотал, и я расслышала даже своё имя, но потом он опять провалился в сон.