Однажды на Гисбро

— Пьёт? — Иргетт только вздохнула сокрушённо, даже не отвечая, и плюхнулась за стол, притягивая ближе собственную пинту. — Пьёт, — всё же подтвердила очевидное, и все три силлинки с одинаково мрачными лицами молча сдвинули кружки и так же молча прихлебнули каждая из своей. В вечно пьяно-похмельной и безбашенно-весёлой атмосфере Гисбро сгущались тёмные тучи. Шумный гомон притих, гости несколько испуганно жались по углам зала, хозяин явно роптал, но гнать проблемных посетителей опасался. Вернее, одного конкретного посетителя, который и был эпицентром всего этого безобразия. Силлинки, что явились вместе с ним, так — ну сидят с хмурыми лицами, но им это даже идёт, силлинки же. Не буянят, не нарываются, шепчутся между собой тихо, ну и всё. А этот… *** Зеленоволосый парень со шрамом на губе пил тоже молча. И много. И быстро. С его столика не успевали уносить пустые кружки, он хлестал лучшее, отборнейшее пиво, как воду. Ррраз — и нет! Но делал это с таким лицом, что подходить к нему боялись все — начиная от самого хозяина и заканчивая разносчиками. Последним приходилось по долгу службы, и каждый раз, как нужно было приблизиться к тому столику ближе, чем на десяток метров, все они собирались в кружок, тянули жребий и самого неудачливого буквально выпихивали в зал. Причём непонятно было — а что в этом такого. Ну пьëт. Ну с такой рожей, что то ли пожалеть хочется, то ли прибить, чтобы не мучился. На Гисбро за тем и приплывали — выпить, утопить горести и печали, оставить все проблемы по ту сторону штормов, забыть, кто ты, и что у тебя не ладится. На час, ночь, неделю, месяц — пока не закончатся деньги, пока можешь пить, орать разухабистые песни и плясать так, что искры из-под каблуков летят. Но этот, со шрамом, ввалившийся в компании сразу троих силлинок (что тут же вызвало завистливые взгляды как минимум трети забитого на тот момент почти до отказа зала) вписывался в непрекращающуюся бесшабашную пьянку примерно как умар в седло отборного лютерийского рысака. То есть — совершенно не вписывался. Поначалу все четверо устроились за одним столом, но всего через пару кружек силлинки отсели за другой, почти в противоположном конце зала, и принялись шушукаться. А зеленоволосый даже, кажется, этого не заметил. Как пил, не поднимая глаз, так и продолжил. Не закусывая. Первой к нему пошла тëмненькая длинноволосая. Где-то через пару часов. К тому моменту вокруг столика ардетайнца (принадлежность к технату явно выдавали одежда и лук размером чуть ли не с него самого) уже образовалась мëртвая зона. Никто не хотел сидеть рядом с типом, от которого волнами расходилось такое обречëнное отчаяние, что в нëм буквально можно было захлебнуться. А здесь предпочитали захлëбываться в пиве, а не в депрессии. Так вот, подошла, значит, тронула за плечо, наклонилась, говоря что-то негромко и ласково. Но парень только ухмыльнулся криво уголком рта — отстань — и опрокинул очередную кружку. Черноволосая вздохнула и вернулась к подругам, отрицательно мотнув головой на вопросительные взгляды. Следующую попытку предприняла рыжая. У неё вместо оружия (если оружием можно было считать две стоящие рядышком арфы) была какая-то странная штука на руке, а сама она пила больше всех из троих и была самой шумной. Эта церемониться не стала. Стукнула кулаком по столу так, что кружки подпрыгнули, рявкнула на лучника — тоже негромко, явно не желая посвящать в их дела излишне любопытных с излишне большими ушами, но очень внушительно. Любого бы пробрало. А ардетайнцу хоть бы хны. Привык, видимо. Добилась силлинка только того, что послали еë словами, а не одним только зверским выражением лица. Послали вежливо и с преогромной любовью, но послали. Так что и она ушла ни с чем, раздосадованно ругаясь под нос. Третья долго упиралась. До разносчиков, которые потом охотно делились услышанным с приятелями, доносились фразы вроде: «Да я-то ему никто почти!», «У вас не получилось, с чего меня послушает» и «Может, пусть уже напьëтся до отключки, а потом утащим?». На последний вопрос у двух других сделались настолько ехидные лица, что пëстрая (иначе и не назовëшь, с такими-то волосами) аж поморщилась. Видимо, дошло, что ардетайнцу, да точно не из альф, нужно как минимум всю ночь пиво хлестать, чтобы хотя бы повело. В общем, пошла. И вернулась с таким же нулевым результатом, удостоившись одного взгляда и невнятного недовольного бурчания про «мамочек-наседок». И теперь картина складывалась такая: ардетайнец, одна штука, пьëт и мрачнеет с каждым глотком; силлинки, три штуки, за столиком в углу, тоже пьют, но не так много, тоже мрачнеют, но не так стремительно; гости, не посчитано, потихоньку расползаются, остаются самые стойкие, невосприимчивые или пьяные; хозяин, одна штука, пытается прикинуть, есть ли шанс, что те четверо покроют своими поминками (по ощущениям это именно поминки и были) обычную прибыль. И, главное, не выгонишь же — правил не нарушают, драться не лезут, платят исправно, а что именно из-за них уже половина зала пустует — пойди докажи. *** — Нет, ну сколько нам ещё тут сидеть?! — Арленна возмущëнно махнула пустой кружкой и кивнула разносчику, чтобы повторил. — Я, конечно, не против пьянок, но не когда мы будто кого-то хороним! — Он и хоронит. Почти, — Репаро рассеянно поводила пальцем по столу, не смотря на подругу. — Бред! — рыжая фыркнула и шумно отхлебнула от почти мгновенно принесëнной пинты. — Никто не умер, а Кай не прав, что вот так сдаëтся! — Кто сказал, что он сдаëтся? — Иргетт покачала головой, не соглашаясь. — Ему просто нужно смириться и пережить, чтобы можно было двигаться дальше. — Что-то не похоже на смирение и переживание, скорее на начинающийся запой, — Арленна хмыкнула, подхватила с тарелки с закусками чесночный сухарик и смачно им захрустела, неодобрительно поглядывая в сторону лучника. — Так мы тут для чего? Проследить, чтобы он ни во что не вляпался, не нашëл приключений в попытке самоубиться и, если что, отранспортировать к Силлиану под крылышко. Загрузит прямыми обязанностями рыцаря — вдохнуть будет некогда, не то что пить или в неприятности ввязываться, — Репаро вздохнула. Им бы, конечно, сюда Язычника или Жыгуля, а лучше обоих сразу, чтобы мозги на место кое-кому вправить по-шувьëрдски сурово, да тех носило Казерос знает где, вот и приходилось справляться самим. А справлялись они не очень. Иргетт покосилась на Кая через плечо. Тоже вздохнула. — Мы ведь тоже его потеряли, — проговорила тихо. Это было их общей кровоточащей раной, которая и близко не собиралась заживать, только вот так получилось, что лучнику утрата далась больнее и тяжелее всех. Помолчали. А что тут скажешь? Можно было бы обвинить Кая в эгоизме. Мол, не один ты тут страдаешь, не один ты потерял близкого человека. Но ни одной из троих такое бы и в голову не пришло. Можно было бы его вырубить втихую — хоть наигранной струнами колыбельной, хоть хитрой картой из непостижимой колоды, и увезти подальше, их были рады видеть почти где угодно, и не отказали бы в приюте и помощи. Но был ли смысл? Первой заговорила Репаро. Подняла кружку, улыбнулась так, как умела только она — ободряюще и тепло. — Он справится. И мы вместе найдëм, как вернуть всë на круги своя. Обязательно. — Обязательно, — повторила эхом Арленна, глухо стукнувшись своей кружкой о кружку подруги. Обе вопросительно посмотрели на не спешащую поддержать Иргетт. Та всë ещё, несмотря на глубокую привязанность, иногда чувствовала себя немного чужой, не очень вписывающейся. Поводов ей для этого не давали, просто изредка казалось, что она влезла в уже давно и прочно сложившуюся семью, в которую еë приняли непонятно почему, и никак не может найти в ней места. Иргетт тряхнула головой, выгоняя из неë глупые мысли, и присоединила собственную кружку к двум другим. — Обязательно, — и уже все трое улыбнулись, уверенные, что у них просто не может не получиться. Вернуть заплутавшего в темноте друга не так легко, но и они не лыком шиты. А начать стоило с, кажется, всë-таки допившегося и уснувшего мордой в стол лучника.