Страшиться ночи

Тхурингветиль и ее сестры никогда не рассказывали истории своих жизней. Подобное было не принято у слуг Моргота. Поделиться такой историей означало выставить напоказ свое самое слабое место, а никогда, никогда нельзя позволить себе быть слабым. Если бы Тхурингветиль поделилась своей историей… Если бы она прямо рассказала Лютиэн о том, как стала такой, какая есть… Что ж. Может быть, Лютиэн не спешила бы надевать ее залитый кровью плащ, чтобы замаскироваться. (Когда Эльвинг рассказывала эту историю сыновьям – в те сумеречные часы, когда ей удавалось ускользнуть ненадолго от королевских обязанностей – она говорила о том, как Лютиэн надевает плащ. Она никогда не успевала упомянуть, что Лютиэн сняла его.) (Позже Элронд будет думать, что это, возможно, многое значило.) (На самом деле нет. Не настолько, по крайней мере. Лютиэн и правда сняла плащ.) (Но к тому моменту было уже поздно.) Диор совершенно ничем не примечателен, или, по крайней мере, не страннее, чем можно было бы ожидать от сына полу-майя и смертного, и в целом думать так – не ошибка. Он ест и дышит, и сердце у него бьется ровно, и кожа не бледнее, чем у родителей. (В хаосе Дориата никто не замечает, что им приходится убить его дважды.) (Во второй раз сделать это намного труднее.) История, как ее рассказывает Лютиэн… Ну, в итоге она не рассказывает ее никому, кроме Берена, а ему не важно, что за новая сила поет в ее замедлившейся крови, или что теперь он не единственный, кто отправляется в лес на охоту. Но есть причина, по которой, с сильмарилом или без, она не рискнет надолго задержаться в Дориате. До Маэдроса доходят слухи, но он не обращает на них внимания. Слишком уж часто он слышал подобные вещи о себе самом, и какой бы темной силой ни завладела Лютиэн, он не видит никаких следов ее присутствия в Эльвинг. (Она превратилась в чайку, разве нет? Это ведь был Ульмо – тот, кто унес ее?) В детях, которых они обнаруживают прячущимися в спальне, этой силы тоже совсем не ощущается, так что Маэдрос отбрасывает все мысли о слухах прочь. (Маглор не отбрасывает, потому что Маглор никогда не отбрасывает прочь мысли о разных историях, но то, что когда-то казалось ему жестокой иронией – хранимый самими Валар герой низвергнут, такой же монстр, как и все они – теперь не веселит его. Единственный ужас в этих детях – тот, который принесли они с братьями.) (Он знает, как выглядят монстры. Они выглядят не так.) Элронд и Элрос помнят эти истории, чуть лучше или чуть хуже, но было столько ночей, когда их мать не могла найти даже пары минут навестить их перед сном, и они еще так малы. Со временем воспоминания гаснут. В Амон Эреб безопасно, по крайней мере настолько же, насколько и в любом другом месте, даже на Баларе. Стены защищают не такую большую территорию, но обычно они могут рассчитывать, что в лесу, вплотную подступающем к холму, достаточно безопасно, чтобы охотиться. Нападение становится для них полной неожиданностью. Близнецы находятся среди охотников – развлечение, которое позволено лишь когда Маглор не слишком занят, чтобы отправиться вместе с ними. Они вооружены для охоты и обращаются с оружием так, как это могут делать дети их возраста. В отряде нет того, кто не готов бы был собственным телом заслонить их от опасности. Этого все равно не хватает. Дети погибают. (Сложно сказать, как долго они лежат там. В битве тяжело следить за ходом времени.) (Их кровь холодеет. Их кровь замедляется.) (В первые секунды после пробуждения они думают только об одном – о жажде.) Голос Маглора врывается в музыку мира, превращая его ярость и скорбь в оружие, заставляющее кровь литься из вражеских ушей. Меч в его руках подобен молнии, и все же он недостаточно быстр, чтобы добраться до них прежде, чем они падают, и ничего, ничего уже не будет достаточно, не теперь… Он единственный из отряда, кто все еще может стоять, и нога горит от боли, но сейчас это не важно. Для этого ему хватит сил. Ему хватит сил убить их всех за то, что они сделали. Затем бледные фигуры, к которым он спешит, перемещаются, и мир вокруг начинает дрожать, и он останавливается, оступившись. (Они не помнят историй. Они не понимают, что произошло.) (Песнь деревьев теперь кажется далеким отголоском в музыке мира, но песнь крови яснее, чем когда-либо. Им так легко танцевать под нее, двигаться быстрее, чем представлялось возможным, точно знать, где и когда ударить.) (Мечи хороши, но зубы куда лучше, даже несмотря на то что орочья кровь вязка и отвратительна на вкус.) Он достаточно силен, чтобы оставаться на ногах, пока последний из врагов не окажется мертв, но затем нога подводит его, и он падает на колени. Он видит детей, необычайную скорость, с которой они передвигаются, черную кровь на их губах, и не позволяет себе ужаснуться тому, что каким-то образом сумел сделать враг. Это все еще его дети, так же, как и Маэдрос все еще его брат. (Маэдрос утверждает, что Ангбанд оставил ему лишь шрамы.) (Маэдрос не видит кровавый свет, зажигающийся в его глазах, когда полная луна высоко в небе, и никогда не помнит об этом после.) (В такие ночи Маглор поет ему. Иногда ему удается успокоить Маэдроса, но иногда у него ничего не выходит, и на утро он прячет глубокие царапины, покрывающие руки. Однако если в такую ночь разгорается битва, все, что он может сделать – это позволить ему идти и сражаться, а самому благодарить Валар за эту небольшую милость: ведь пусть внутри его брата заперт волк, он все еще заперт, так что они могут хотя бы притвориться, что никто ничего не знает.) (Маглор поступает так и всегда только кивает, когда Маэдрос говорит, что Ангбанд оставил ему лишь шрамы.) «Я чувствую себя странно, – сообщает Элрос. Он хмурится, разглядывая окровавленную дыру на тунике. Он пытается стереть орочью кровь со рта, но только сильнее размазывает ее. – И я голоден». Ему трудно представить, что орочья кровь хоть чем-то полезна им. Моргот вряд ли бы обрадовался, если бы его армии охотились друг на друга. Не тогда, когда для этого есть кровь врагов. Элрос не может не заметить, как взгляд Элронда останавливается на струйке крови, все еще текущей из раны на ноге Маглора. Он бы мог сражаться с ними, будучи полон сил. Он сотни ночей боролся со своим братом, когда у того были силы и скорость зверя. Сейчас они стали быстрее и, возможно, сильнее, но меч по-прежнему продолжение его руки – он знает это не хуже, чем знает тексты собственных песен. Он мог бы сражаться с ними, будучи полон сил, но он устал, и кровь все еще течет из раны на гнилые листья, устилающие землю. И одно дело бороться с братом. Совсем другое – собираться поднять меч в ситуации, подобной этой. Нет. Он не мог бы сражаться с ними. Даже будучи полон сил. «Все хорошо, – говорит он, когда Элронд подходит ближе. – Все будет хорошо». Они голодны, а его кровь, должно быть, пахнет слаще орочьей. Они голодны, и у них совсем нет причин притворяться в чем-либо. Если бы он думал, что Намо поставит им это в вину, он бы сражался, но это не братоубийство, нет, это справедливость. «Подойдите вместе с братом сюда, Элрос, – спокойно говорит он. – Все будет хорошо». Маэдрос сумеет… Он не может думать о Маэдросе. Не когда он собирается поступить вот так. Но все будет хорошо. Он закрывает глаза. Он вновь распахивает их, когда чувствует, как нога внезапно вспыхивает болью под давлением накладываемого Элрондом жгута. «Я могу чувствовать это, – говорит Элронд, его отдаленный голос полон удивления. – Ты прав. Думаю, это можно вылечить».