one shot

Господин Сабуров чуть поворачивает голову и едва заметно приподнимает чётко очерченную бровь - острую смертоносную стрелу – в лёгком едва уловимом намёке на заинтересованность. И чёрт бы разобрал – выверенное ли это искусство, или природный дар, относящий его на световые века от прочих смертных, от проявлений этого дара становящихся ещё боле смертными и уязвимыми. Господин Сабуров умеет так приподнять бровь, чуть сжать челюсти, прокатывая под золотистой кожей желвак у виска, прищурить чёрные глаза с колючими густыми ресницами, дёрнуть уголком рта в секундной полупрозрачной полуулыбке – выноси святых. Господин Сабуров, затянутый в узкий синий пиджак, баснословно и кричаще дорогой пиджак, словно бы лениво поднимает руку к горлу и расстёгивает верхнюю пуговицу хрусткой белоснежной рубашки, и пуговица выскальзывает из петлички как медленная, но всё ещё смертоносная пулька: кто бы ни был выбран жертвой, сердце его точно будет решетом через три, две, одну… бинго. Господин Сабуров кромсает людей, комкает их ненужными едва исписанными листами скучных черновиков, безжалостно сминает и выбрасывает, более на них не оглядываясь. Это такой спорт, азартный и забавный, но быстро наводящий скуку, просто потому, что успех даётся слишком легко, не приходится даже немного стараться. Щербаков, к которому наименее всего подходит слово «господин» - немного отличается от прочих, не поддаваясь безжалостному давлению, вообще не поддаваясь и, кажется, вовсе не замечая всех этих пафосных взглядов и жестов. Щербаков смеётся, запрокинув голову, обнажая полнокровное смуглое горло, и иногда слишком сильно хочется прокусить кожу, пролить густую горячую тёмную кровь, охладить пыл, поставить на место, подчинить. Иногда – вовсе не фигурально. Но убить столь уникально человеческое существо было бы верхом неразумности, поэтому Щербаков остаётся жив и продолжает смеяться каждой шутке, и как-то незаметно и легко меняет статус скучного простолюдина на лучшего друга, брата, почти единолично заполняющего ближний круг общения. Знать о том, каким титаническим трудом даётся это простачество, Сабурову не стоит. Господин Сабуров чуть поворачивает голову и едва заметно приподнимает чётко очерченную бровь в намёке на заинтересованность, потому что иногда, между пожиранием душ человеческих и смущением разумов, Доберману хочется банально трахаться. «Иногда» - некоторое преуменьшение действительности. Как правило, с ним флиртуют слишком очевидно и от этого скучно, пользуясь стандартным набором взглядов и вздохов, при чём – и парни, и девушки, все как под копирку. Иногда в этом можно найти и положительное – когда не хочется заморачиваться и тратить время на бесполезные шаманские танцы. Потому что итог равно будет одинаков: кивок, минимум слов, относительно уединённое помещение, кусачий поцелуй, стоны, оргазм, один, как тысяча до и тысяча после. Господин Абрамов – всем известный примерный семьянин, музыкант, эстет, интеллигент и зануда – одному богу известно, почему не петербуржец в десятом колене – смотрит Нурлану прямо в глаза, трогательно широко улыбается, и отправляет в рот коктейльную вишенку то ли в пародии, то ли действительно в эротическом намёке. Вишенка соскальзывает с пухлой нижней губы, но не в рот, а на пол, чем подчистую разрушает и без того сомнительную романтику момента. Но Ваня, что совершенно не вписывается в привычные рамки, не смущается и даже не расстраивается, а с пару секунд пристально смотрит на беглянку, и вдруг рассыпается звонким хрустальным смехом, неприлично, непозволительно искренним. Привычный сценарий оказывается нарушен, и это заставляет Нурлана задержать взгляд космически чёрных глаз на мягких щеках и прижмуренных смешливых глазах. Потому что это был флирт. Нелепая попытка флирта. Между прочим – у всех на глазах. В комнате, под завязку набитой друзьями, коллегами, жёнами и чёрт ещё знает, кем. Господин Сабуров невольно скользит кончиком языка по внутренней стороне нижней губы, с головой ныряя в это приятное ощущение начала новой охоты. И плевать даже, чем она закончится – ничем она не закончится, все обстоятельства говорят об этом слишком явно – важен процесс, доставляющий удовольствие, сравнимое с сексуальным. Мало кто выдерживает такой взгляд, в особенности, когда зоркая и наученная горьким жизненным опытом жена Нурлана рядом, потому что каждый помнит, что она наполовину русская, а наполовину колдунья. Проклятья ни в чьи планы не входят. Что ж, стоит проверить твою смелость, крошка, сколько ещё секунд ты выдержишь? Одну-две, не более, но и этого будет достаточно, чтобы отсрочить смерть от невыносимой жизненной скуки. Господин Абрамов выдерживает пронзительный взгляд с завидной лёгкостью, поднимает к губам бокал с мартини и делает глоток, бессовестно подмигнув. Словно нарывается. Словно не понимает, с кем имеет дело. Словно не слышал всех этих пугающе красочных, хоть и явно преувеличенных сплетен о том, что Доберман жрёт людей живьём, запивая их кровью, пока та горяча и сладковата на вкус. Либо бесстрашный, либо идиот. - Привет, - густо выдыхает Нурлан на нижних нотах, подходя к Ване в тот момент, когда их жёны, зацепившись за тему кулинарии, увлеклись друг другом. - Привет. - Как тебе тут? - Скверная вечеринка, - выговаривает Ваня, и едва заметно коротко пробегается юрким розовым язычком по нижней губе. – Впрочем, мне все вечеринки такими кажутся – скука смертная. - Да? А мне вот эта начинает казаться интересной… Ваня смеётся, легко и совсем чуточку натянуто – ни дать, ни взять светская львица на очередном приёме. И не поймёшь, не раскусишь сразу, чего он хочет, и добивается ли чего-то конкретного. Впрочем, Сабурову плевать, честное слово плевать – значение имеют только его собственные желания. Кажется, что воздух вокруг начинает медленно густеть, всё неохотнее пробираясь в лёгкие, забивая уши и носоглотку, затрудняя дыхание и скрадывая все звуки, оставляя в зоне восприятия только низкие басы, гулкие и глухие, как замедленный пульс под толщей воды. У Вани глаза серые, как небо за полчаса до грозы, пронзительно холодного оттенка, и, чёрт побери, Нурлан никогда не задумывался о цвете чужих глаз. - Куришь? - Нет. - Составишь мне компанию, - не спрашивает, а утверждает, лишний раз напоминая, чьим правилам подчиняется этот мир, и просто идёт к просторной террасе мимо увлечённо разговаривающих о всякой светской чуши гостей вечеринки. Ваня выходит в прохладную летнюю ночь через полминуты, встаёт неподалёку, оперевшись бедром о перила террасы, скрещивает руки на груди и смотрит… насмешливо. Да-да, тысяча демонов ада, именно с насмешкой, полной такого превосходства, словно Нурлан – несмышлёный щеночек, тявкнувший на хозяина. Осознание этой насмешки выбешивает так, что холодеют кончики пальцев, и хочется причинить боль, например, сжав в ладони мягкие волосы на затылке, вынудить закрыть наглые глаза, вынудить оголить шею, принять превосходство, позволить делать, что вздумается. - Кажется, наши жёны подружились… - Если твоя любит готовить, - каркает Нурлан, кое-как отгоняя наваждение, - то это неизбежно. - Значит, неизбежно. Будем дружить семьями. Рот его говорит одно, но глаза – совершенно другое, и между этими посланиями нет и капли общего, как нет общего у царицы и проститутки. Этот диссонанс поднимает из самой глубины грудной клетки упругую горячую волну, от которой Нурлану становится откровенно весело. Он выдыхает густой табачный дым в каштановое московское небо, медлит, смакуя момент, и снова полосует внимательным, жгучим взглядом. - Мне показалось, что ты со мной флиртуешь. Ваня на это реагирует снова не по сценарию: щёки моментально розовеют, но не так, чтобы слишком, а взгляд делается серьёзным и почти тяжёлым: - Помилуйте, помилуйте, какой флирт. Я женатый человек, да и ты не холост, даже смешно. - Уверен, что смешно? - Ничуть, - Ваня коротко качает головой, а потом всё же смеётся, словно не выдержав собственного серьёзного тона. – Как дети? Уже выбрали школу? - Этим жена занимается, я вообще не в курсе. - Та же история. Разговор идёт легко, но становится ужасно скучным. Господин Сабуров фыркает сам на себя за слишком быстрое суждение о перспективах этого вечера, и привычно превращается в стеклянного человека, легко отражающего любую обращённую к нему фразу ничего не значащим ответом. Девочки отпрашиваются на приватную женскую вечеринку в одном из ресторанов, и Нурлан скоро решает отправиться домой, чтобы хоть немного насладиться тишиной, одиночеством и приставкой. Попрощавшись со всеми знакомыми, он выходит на парковку и выуживает из кармана ключи от машины. Приветливо пищит сигнализация. Перспективы вырисовываются приятные. Но этот день явно не собирается заканчиваться по какому бы то ни было сценарию, потому что в тот момент, когда господин Сабуров открывает водительскую дверь, ему буквально в руки падает Ваня Абрамов. - Ой… прости, прости, я случайно. И нет, он не случайно. Нурлан, осторожно держа за плечи, ставит Ваню в вертикальное положение, но не успевает ничего сказать, потому что ноги у того буквально подкашиваются. - Чёрт, я, кажется, подвернул ногу… И тут Нурлан начинает подозревать, по чьему именно сценарию движутся события. Что ж. Что ж, вечер снова становится интересным. Теперь серые глаза смотрят жалостливо и совершенно неискренне виновато, а голос звучит сладко и киношно: - Очень больно… - Ты серьёзно? Подвернул ногу? Именно возле моей машины? - Я шёл к своей… Нурлан, ужасно больно, правда. Чёрт знает что творит эта сероглазая ведьма, но Нурлан, коротко обернувшись, плотоядно ухмыляется и подхватывает наглое высочество на руки. - Отвезти тебя домой? Получив согласный кивок, господин Сабуров устраивает пострадавшего на пассажирском сиденье своего авто, садится за руль и поворачивает ключ зажигания. - К тебе, или ко мне? – вдруг спрашивает Ваня Абрамов, прямо, в лоб, и Нурлан медленно поворачивает к нему голову. - Всё-таки ты флиртуешь. – И звучит это скорее с восхищением, чем с укором. – Не боишься? - Не боюсь. - Зря. Меня стоит бояться. - Не люблю действовать, как все. Не люблю быть, как все. Нурлан даёт себе на размышления всего несколько секунд: прикидывает варианты и перспективы. Всё начинается слишком забавно и интересно, чтобы закончить всё быстрым разовым сексом, рискованным и не самым разумным, хотя бы по причине совместной работы. - Наверное, стоит поехать в травму, как думаешь? - Думаешь, что-то серьёзное? Нурлан немного теряется – о, чудо! – наблюдая, как Ваня снимает обувь, стягивает белоснежный носок и – с е р ь ё з н о – укладывает ногу водителю на колени, требовательно вытянув стопу. Щиколотка оказывается невыносимо хрупкой и неправдоподобно изящной. Нурлан медленно проводит по ней кончиками пальцев, отчётливо ощущая стаю мурашек, пробежавшую по чужой спине, и хищно улыбается. - Кажется, ничего серьёзного, Вань. - Тогда, поехали. Ваня не договаривает «куда угодно», но это слышно в его чуть прерывистом выдохе, когда он убирает ногу с чужих коленей и принимается зубами терзать нижнюю губу. Несколько минут едут в полной тишине, по истечении которых Нурлан останавливается на обочине трассы, наклоняется и целует прямо в губы – жадно, требовательно и глубоко. Предвкушение этого поцелуя кололо губы ровно с того момента, как неудачливая коктейльная вишенка не выполнила своей роли, и сейчас юрким розовым язычком хочется захлебнуться, словно жаждал его многие месяцы. Ваня целуется по-девичьи нежно, нагло и горячо, пропускает требовательный язык в свой рот, и обхватывает его губами так, что в прочих талантах этого рта сомневаться не приходится. Ваня отстёгивает свой ремень безопасности и весь подаётся вперёд, льнёт, не выказывая никакого сопротивления рукам, торопливо оглаживающим напряжённую спину и прогнутую поясницу. - Мотель? - Да. И чёрт с ней, с логикой. Чёрт с будущим, с перспективами неловкости – со всем чёрт, дьявол и присные, потому что так сильно Нурлан давно никого не хотел. Быть может – никогда. Господин Абрамов не испытывает и тени смущения, спокойно расстёгивая пуговицы на своём жилете, затем – на рубашке уже-почти-любовника, и его горячие мягкие пальцы скользят по крепкой груди, вызывая мурашки и сладкую напружиненную ломоту внизу живота, вышибая воздух из лёгких. Господин Сабуров никогда не имел привычки сверх минимума беспокоиться об удовольствии партнёра, тем более настолько спонтанного, но сейчас в голове не мозг, а вишнёвый джем, кипящий сладкий джем, тягучий и липкий, а вместо личности – пугающе острое желание вжать в себя, растворить в себе, оставить под кожей, уничтожить отдельность между ними, стать чем-то общим и запредельным. Нурлан лижет напряжённую шею, вырывая короткие нежные стоны, прикусывает по-девичьи розоватый сосок, всё ещё помня, что не стоит оставлять видимых следов этого мракобесия, и как-то просто забывает о самом себе: в его руках тот, чьё удовольствие приравнивается к смыслу собственной жизни. Ведьма, не иначе. Ваня, неуловимо женственный, невыносимо прекрасный, податливый, горячий и жадный – без тени смущения разводит ноги и пропускает в себя пальцы, тихо трогательно поскуливая. Его хочется всего, всего сразу и без остатка, и были бы хоть крохи благоразумия – Нурлан испугался бы этого больше, чем чего бы то ни было в своей жизни. Предгрозовое небо Ваниных глаз становится чёрным, как ночное море, и Доберман тонет в нём, окончательно теряя связь с реальностью, замещая реальность на горячее подвижное тело и короткие сиплые полустоны. Есть ряд правил, придерживаться которых означает оставаться собой, и одно из главных – не оставаться рядом со случайной любовницей – какого бы пола она ни была – после секса, даже если он был шикарным. Именно поэтому, не иначе, господин Сабуров тяжело скатывается с горячего тела и обнимает, прижимает к себе, утыкается носом в лохматую макушку. Кровь всё ещё кипит, а всё тело пульсирует почти нестерпимо, в голове шумит успокоившееся недавно штормовое море. И надо бы отпустить, встать, уйти, поехать домой – к семье и приставке, но Нурлан открывает глаза и опять теряется в пространстве, потому что Ваня лежит спокойно, расслабленно, и его лицо умиротворено и доверчиво настолько, что лёгкие не справляются с дыханием. - Вань… - Отвали, - лениво и сладко тянет Абрамов, сонно улыбаясь, мягко мажет тёплыми губами по скуле в недопоцелуе. – Не говори ничего, не хочу слышать твоё «бла-бла-бла». Спи, я не собираюсь никуда вставать. И это тоже не по сценарию, это против правил, случайные любовники не должны так себя вести! Но Ваня – не такой, как все, он не прогибается и не подчиняется, он просто делает, что хочет, и вынуждает, ничего для этого не предпринимая, подстраиваться под его желания. Нурлан оказывается этим совершенно сбит с толку, так сильно и всеобъемлюще, что просто послушно выдыхает и закрывает глаза. - Кстати, - сонно тянет Ваня, уютно ёрзая, устраиваясь удобнее, - я люблю свидания. Тут, наверное, стоит сказать «а я – свою жену, и ты, кстати, тоже», но рот выговаривает только глупое «хорошо, я придумаю что-нибудь интересное», вот в чём беда. - Не обязательно интересное, можно просто свидание, для начала. Безусловно, утром они разойдутся, каждый в свою жизнь, и всё это закончится, оставшись хоть и приятным, но совершенно безумным воспоминанием. Так и будет. Господин Сабуров самолюбив, эгоистичен и довольно груб, он берёт у жизни то, чего ему хочется в данный момент и никогда ни с кем не считается. Его жена считает, что ей повезло, потому что он не требует ничего сверхсложного и никогда не проявляет агрессии, хотя иногда явно хочет, но, в целом, он не самый плохой муж. А то, что изменяет систематически – так это не самое неприятное, зато, оставляет кучу времени на себя и в душу не лезет. Господин Абрамов самолюбив, эгоистичен и в чём-то излишне чопорен, но никому из его близких и в голову бы не пришло жаловаться на дефицит внимания с его стороны, он всегда вежлив и даже учтив. Его жена считает, что ей могло бы повезти и побольше, ведь чем больше имеешь, тем больше хочешь, но у неё достаточно времени на саму себя и свои увлечения. По крайней мере – верный и в меру заботливый. Ваня мягко подсовывает ладонь под пальцы Нурлана, лежащие на руле, и спокойно, сыто улыбается, когда чувствует мягкое касание большого пальца к своему запястью. - Я напишу, когда у меня будет время, - сам себе сдаётся Нурлан, и смотрит почти равнодушно, чуть приподняв чётко очерченные брови. - Нет. - Что «нет»? - Девочкам своим и мальчикам будешь условия ставить. Со мной так не выйдет. Нурлан поворачивает голову и моментально захлёбывается холодным серым морем внимательных глаз. - Я не твоя фанатка, и подчиняться тебе не собираюсь. Я уже говорил, что ненавижу быть как все? Говорил. Я не буду под тобой. И за тобой не буду, Доберман. Я могу быть рядом с тобой, не больше и не меньше. Чёрный автомобиль люкс класса рассекает время, как Моисей раздвигал водные толщи, секунды замедляют свой ход, и воздух густеет, спрессовываясь в паузу, возможность принять решение. Возможно – судьбоносное решение. Такие, как Нурлан, никогда не принимают чужих условий, это против их правил, не по сценарию. Ваня весь – против правил и сценариев, вот в чём вся штука. - Потянешь? Тогда бери. В противном случае… ну, тогда мне просто будет жаль потраченного времени. - Влюблён? При видимом кокетстве вопрос означает куда больше, и Нурлан тормозит, чтобы прикурить и выслушать ответ, не отвлекаясь на дорогу. - Не дождёшься. Ну что ж, хотя бы этот ответ вписывается в сценарии. - Я не скажу этого, - договаривает Ваня, разбивая все возможные сценарии к чёртовой матери, -прежде, чем это скажешь ты. - Я даже жене своей этого не говорил. - Ну и я – не жена, - Ваня легко пожимает плечами, а потом, едва дождавшись того, как Нурлан выдохнет густой дым, тянется вперёд и целует в губы. – Не проеби меня, я особенный. - Это уж точно, особенный… Нужно ехать, захватывает круговерть дел, обязанностей и встреч, но каждый вечер, без исключений, господин Сабуров, затянутый то в баснословно дорогой пиджак, то завёрнутый в безразмерную молодёжную худи – засыпает, обнимая самое невероятное, что с ним случалось в жизни, обнимая так, как зарекался обнимать – нежно и откровенно влюблённо. OWARI