Разделяя судьбу

      — Мадара-сама!       В палатку к главе клана Учиха ворвались трое, и каждый из них был его соклановцем. Тот, к кому они обращались, не сразу развернулся к шиноби, застывшим у входа в маленький походный шатер грязно-зеленого цвета, и продолжал сверять карты местности на своих коленях, скудно освещенные тусклым светом лучины, пока в нос ему не ударил терпкий запах алкоголя. Недовольно сдвинув брови, мужчина неспеша отставил чашку недопитого, давно остывшего чая на землю рядом с собой.       — Я запрещал пить во время выполнения миссии, — холодно отчеканил мужчина, позволив соклановцам лицезреть половину своего хмурого лица, все так же не удосужившись посмотреть на них прямо.       Что на них смотреть, думалось Мадаре. Будто бы он и так не знал, как они выглядели сейчас. Да, только утром они сражались, не жалея сил, но разве это давало им право примерять на себя облик грязных беспринципных дикарей? Когда главой был его отец, Таджима Учиха, соклановцы никогда не вели себя так постыдно. Было другое время? Или же дело как раз в лидере? Неужели Мадара должен был относиться к своим же собратьям с еще большей строгостью?       «Надоело…»       — Мадара-сама! Но ведь миссия, можно сказать, подошла к концу. Что плохого в том, чтобы расслабиться немного после встряски? — невинно пожал плечами один из Учиха, искренне не понимая плохого настроения главы.       — А что хорошего? — в том же ключе мрачно отвечал Мадара, развернувшись к картам на коленях вновь. Краем уха он мог услышать, как один из них неаккуратно молвил что-то вроде «бабу ему надо», и уж это точно не могло оставить главу Учиха равнодушным, в плохом смысле этого слова.       Под действием его испепеляющего взгляда, небрежный шептун едва ли нашел в себе силы не намочить штанов, и лишь состояние ступора от страха заставило его застыть на месте, лишая возможности убежать. А Мадара уже успел неспешно подняться и надменно прошествовать к кучке пьяных наглецов.       — Повтори, — угрожающе навис над дрожащей фигурой соклановца глава Учиха. Тот, забывая слова, старался отбрехаться, понимая, что сейчас его жизнь в полном смысле слова висит на волоске.       — Там… Дело в том, что там, в селении крестьян, где вы наказали нам пополнить запасы провизии… Там живут такие красотки, глава-сама! — неразборчиво молвил несчастный болтун, пока двое других его приятелей не менее испуганно кивали в подтверждение слов своего соклановца. Лишь бы Мадара в итоге отпустил их с богом. — Мы подумали… что если привести вам какую-нибудь из них, скрасить ваш вечер?..       Мадара чувствовал себя таким уставшим, что у него не было даже желания устраивать разборку с инквизицией. Дело было даже не в том, что эти трое только что произвели неудачную попытку над ним посмеяться, связав его раздражение с отсутствием у него женщины. По крайней мере — постоянной. Его приказ был выполнен халатно, с несвойственным истинным Учиха позором. Очевидно, от того крестьянского селения, где глава клана приказал пополнить своим воинам запасы, камня на камне не осталось. Не только в плане пищи, но в расход пошли даже жители. Невинные девушки. Это выходило за любые рамки.       Плюс ко всему, он снова не мог не задуматься над тем, как же всё в этом чертовом мире относительно. Его считают монстром, что украл у несчастного младшего брата глаза, беспринципным убийцей. Может так оно и было. Но у него никогда не возникало желания изнасиловать беззащитную девушку, или убить ребенка ради удовольствия. А эти смельчаки запросто самоутверждались на тех, кто противостоять им не имел никакой возможности. И кто из них был монстром на самом деле?       «Я лидер кучки разбойников», — пронеслось у него в голове, и он вряд ли мог с этим что-то сделать. Сейчас у него не было такого же сильного влияния на соклановцев, как раньше, поэтому он решил ничего им не высказывать. Разве будет в этом хоть какой-то смысл? От опьянения они едва ли стоят на ногах. Да, он имел недюжую силу, и если бы избиение собратьев превратило бы их из животных в людей обратно — он бы с удовольствием это сделал.       — В той провизии, что вы принесли из деревни, есть достойный чай? — вдруг спросил Мадара того же ублюдка, что смел шутить про его личную жизнь. Соклановец не сразу понял, о чем глава спрашивает.       — А?.. Чай? Чай…       — Перед тем, как начать трахать крестьянок, у вас ведь было время для того, чтобы собрать что-нибудь полезное для нашего отряда? — перефразировал свой вопрос глава, и на помощь потерявшему дар речи соклановцу пришел его товарищ, стоявший слева.       — Да, Мадара-сама! Там есть чай, много чая! Вы хотите, чтобы я принес? — дрожащим голосом спросил юный Учиха, но его глава вместо ответа лишь небрежно оттолкнул пьянчугу в сторону.       — Я возьму сам, — глухо поделился он, уже вступивший из палатки в объятья ночной прохлады. — Приведите себя в порядок.       — А… Да! Есть! Будет сделано!..       Теперь несчастная перепуганная троица предусмотрительно дождалась, пока Мадара скроется в густой лесной поросли, в которой надежно был спрятан весь их лагерь, и принялись чесать языки обо всем случившемся.       — Бьюсь об заклад, он и впрямь пошел поискать себе какую-нибудь девку, — сказал первый, тот самый смельчак, что чуть было не обделался под действием тяжелого взгляда лидера.       — Ага… Только вот ни одна красавица из нашего клана не сумела увлечь его. Быть может, женщины вообще его не интересуют?       — Тише! — поспешил заткнуть соклановцу пасть своей грязной правой рукой другой Учиха, более трезвый. — Если он услышит — нам точно конец.       Если бы сам Мадара задался целью подслушать их разговор — он бы и сам не смог ответить наверняка. Нет, это не значило, что ему нравятся представители своего же пола, но он не мог понять, какого это, влюбиться в женщину. Он знал, что такое влечение, и желание утолить зов тела, но не мог понять самого главного: что такое любить?       Он мог бы объяснить для себя, что со смертью Изуны, последнего дорогого ему человека, сердце его отмерло, и более не способно было биться в унисон с кем-нибудь еще. Но так было всегда, даже при жизни брата. Сколько их было — красивых, умных, утонченных, сильных — и ни одной не удалось даже слегка заглянуть в его душу. Может быть они и не пытались? Или оболочка, прятавшая это истрадавшееся, но все еще теплое сердце, была важнее? Как знать. Все же он никого не подпускал к себе близко, даже самых искусных наложниц.       Мадара отстраненно думал об этом, пока медленно шествовал между деревьями к месту склада провизии и стоянки дозорных, и старался объяснить себе, почему он так и не женился к двадцати пяти годам. Ведь претенденток ему хватало, по крайней мере раньше, когда он только приобрел свою известность сильнейшего шиноби из клана Учиха. И старейшины желали, чтобы глава поскорее обзавелся наследником, но у Мадары на все эти доводы был заготовлен один ответ: «я женат на войне». Так ли это было? Может, он был настолько сентиментален, что желал жениться на той самой? Той, ради которой хотел бы сражаться до смерти, или, напротив, старался бы жить несмотря ни на что. Но как раз такой девушки ему ни разу не встретилось.       И что ему не хватает в Норико, или Мегуми? — задавались вопросом соклановцы, когда очередная пассия отправлялась в отчий дом без права упрочнить свой статус в качестве главной женщины клана, и Мадара сам не знал ответа на подобные вопросы. Но присутствие любой из них, идеальной и безупречной, надоедало слишком быстро.       «А что, если бы они были не такими безукоризненными, а хоть чуточку приземленными и настоящими?» — пронеслось у него в голове. Да, он мог сколько угодно делать вид, что ему нет дела до глупых вопросов подобного рода, но он, несмотря на свою смертоносную мощь и власть, был еще и просто человеком, мужчиной, который тоже нуждался во внимании и… и может даже в ласке, Мадара не знал, какое слово подошло бы для этого больше. Он чувствовал, что ему одиноко, но не знал, что с этим делать. Множественные попытки сблизиться хоть с какой-нибудь куноичи ни к чему, кроме раздражения и отягощения, не привели.       — Ах! Не надо! Пожалуйста!..       Внезапно пронзительный девичий голос ворвался в его голову, заставив проснуться от странной задумчивости, и понять, что он как раз пришел в место склада их запасов. Прямо перед ним, у костра, двое его соклановцев, вместо того, чтобы заниматься прямыми своими обязанностями, а именно — охраной провизии, старались разорвать одежду на маленькой брыкающейся изо всех сил девушке, что в унизительной позе распласталась на земле, придавленная самым грубым из них, и продолжала неистово упрашивать насильников о пощаде, распаляя огонь плоти в них еще сильнее.       — Кричи, малышка, кричи еще жалостливее, — приподнял ее лицо от земли разгорячившийся Учиха, больно схватив на челюсть и потянул на себя, заставляя прогнуться в спине еще сильнее. — Как мне нравится твой сладкий голосок…       Мадара остался незамеченным для их троих, и какое-то время он наблюдал за их борьбой, прислонившись о ствол дерева, к которому была привязана их кладь с запасами, но когда блики костра позволили ему разглядеть несчастную жертву, вдруг отпрянул, и со всей дури метнул ножны катаны в башку одному из Учиха, что практически разорвал на девчонке рубашку.       Борьба прекратилась, и все трое ошарашенно воззрели на главу клана, — девушка со слезами на глазах и дрожащими губами, двое других Учиха с неменьшим страхом, по причине того, что были в курсе, что Мадара не одобряет подобные зверства. Судя по его выражению лица, он не сделает скидку на то, что их завершившийся поход был слишком долгим и изматывающим, и потому в подобной разрядке не было ничего плохого на их взгляд.       Она же всего лишь крестьянская девка! Просто несущественный мусор, который ничего не имеет! То, что за счет этого мусора, что поставлял им еду и одежду, они по сути и существовали, надменные шиноби не думали. И, да, в пьяном угаре отряд Учиха, отправленный Мадарой в селение этой девушки, и не подумал купить провизию. Все запасы были изъяты силой, дома́ сопротивляющихся сожжены, а в назидание остальным — еще и несколько девушек были растерзаны прямо там, на глазах их родных. Этой маленькой, прижатой к земле крестьянке повезло меньше всего. У нее совсем не было родных, поэтому остальным крестьянам было не до нее, и заступиться за девочку оказалось некому. Поэтому несчастную увели прямо в лагерь, надеясь развлекаться с ней всю ночь.       Однако Мадара по стечению обстоятельств решил помешать этому. Но не столько оттого, что ему стало жаль несчастную девушку, а потому что слишком явно ее лицо и волосы напоминали ему его младшего брата, в том самом возрасте, когда ему самому было около пятнадцати лет. Глава Учиха предположил, что крестьянке примерно столько же.       — Это так вы несете свой дозор? Как же ничтожно, — с отвращением процедил Мадара, пока двое его соклановцев ошарашенно на него смотрели, а девушка, прижатая ими к земле, все еще беспомощно глотала слезы. — Пока вы тут развлекаетесь — даже самый бесполезный лазутчик будет способен выкрасть все, что вы насобирали в обратную дорогу, — критически уставился мужчина на подвешенный возле себя тюк, не поменяв своего положения. Так и стоял, припавши к дереву и сложив на груди руки, спрятанные в широких рукавах мрачного сокутая. Неизвестно, что хотели сказать своему командиру те двое Учиха, что лихорадочно переглядывались между собой, понимая, что глава разозлен. Мадара, следующей своей репликой опередил их. — Эй, подойди сюда.       Старший из его подчиненных подумал было, что лидер обращается к нему, и с коротким вздохом привстал с земли и неуверенно направился в сторону не смотревшего на него Мадары. Но тот продолжал сверлить глазами их маленькую темноволосую жертву.       — Не ты, болван. Девочка, — пояснил он для всех еще раз, и уже второй Учиха, все еще удерживающий крестьянку под собой, дергано выпрямился и потянул ее за собой на ноги, тотчас толкнув в сторону главы.       — Иди!       Девушка всхлипнула, обхватив себя руками, дабы спрятать оголенные плечи и бедра из-под порваного одеяния, на ватных ногах приблизилась к Мадаре, ощущая себя будто бы во сне. Просто в кошмаре. В том самом мороке, где не можешь найти в себе никаких сил хотя бы постараться убежать или дать отпор. Все же она не была воинственной и не отличалась особой дерзостью. Поэтому ей оставалось лишь понуро подчиняться и просить ками спасти ее. Думая об этом, она не сразу расслышала вопрос, который задал ей тот, главный шиноби, что вовремя прервал насилие над ней.       — Я спросил тебя, умеешь ли ты делать чай. Ты онемела?       Девушка тупо уставилась прямо в лицо главы Учиха, силясь понять, о чем он вообще толкует. В тот самый момент их взгляды встретились. Мадара заметил, что она вздрогнула, сжавшись еще сильнее, и теперь ощутил настоящую жалость, что ей не посчастливилось попасться на пути Учиха. Наверняка она спокойно жила в своем маленьком домике, где-нибудь на окраине, занималась хозяйством, но проходивший мимо отряд Учиха Мадары перевернул ее жизнь с ног на голову. И вот она стоит перед ним, дрожит, как испуганный мышонок, не может и слова сказать. В очередной раз лидер Учиха почувствовал себя паршиво. В душе он не был подлецом, и потому мучения невинных созданий удовольствия ему не приносили.       Крестьянка уже не смотрела ему в глаза, снова понуро отпустив свою взлохмаченную в результате борьбы черную головку, и смиренно ждала того, что будет с ней дальше.       — Слышишь, ты! — вдруг подскочил к ней стоящий неподалеку шиноби, что привел ее сюда, в лагерь. — Мадара-сама желает, чтобы ты сделала ему чай! Почему продолжаешь стоять столбом и молчать?!       Девушка снова испуганно заскулила, вжав голову в плечи, но краем глаза заметила, как рука того самого Мадары-сама, о котором только что шла речь, преградила путь этому ненавистному мужлану-насильнику, и заставила его оставаться там, где он и стоял. Поодаль.       — Как тебя зовут? — более мягко спросил глава клана, и девушка удосужилась ответить.       — …Амари.       В этот самый момент она вдруг улыбнулась ему. Через силу, с таким страдальческим выражением лица, но то несомненно была попытка улыбнуться. Вкупе с ее тоненьким жалобным голоском, ее ответ заставил Мадару ощутить укол в сердце.       Его так и подмывало спросить, зачем она старается улыбаться, в то время, как положение ее никак нельзя было назвать завидным. Но сам он решил думать о том, что эта Амари просто потеряла рассудок от страха.       — Загляни в этот мешок, Амари, и посмотри — нет ли там хорошего чая, — откинул к ее ногам баул Мадара, продолжая наблюдать, как девушка начала суетливо копошиться в закромах ноши.       — Вот… — протянула она в своих ладошках небольшой сверток с едва различимыми кандзи.       — …Иди за мной, — только и сказал он, просто разворачиваясь лицом в лесную чащу. Где-то сзади он услышал, что его соратники принялись пихать девушку в его сторону, и ее легкие частые шаги вскоре послышались прямо за спиной. Было радостно лишить хотя бы этих порочных соклановцев своей добычи, ибо он понимал, с какой досадой они расстались с этой Амари, так и не получив то, зачем привели ее сюда. Но теперь весь отряд будет в курсе того, что он и сам не прочь провести ночь в компании девушки из захваченной деревни, и будут относиться к его приказаниям еще более небрежно. Что ж, хотя бы перестанут думать, что женщины его не интересуют.       — Входи, — отодвинул перед крестьянкой непристегнутый край своей маленькой палатки Мадара, желая пропустить девушку вперед. Та быстро стерла свои слезы, не замечая, как другие соклановцы впились в нее взглядом, и скрылась под навесом дорожного укрытия.       Мадара зашел следом.       Девушка затравлено притулилась в углу, продолжая прижимать руки к груди, и едва заметно дрожала. Мужчина уселся на землю прямо напротив нее и какое-то время разглядывал. И насколько же сильным должен быть зов плоти, чтобы ощущать желание сломать такое хрупкое несчастное создание несмотря ни на что? У самого Мадары не только не проснулось влечение, лицезрея перед собой сжавшуюся крестьянку, но и появилось чувство тошноты. Не к ней, а к своему существованию.       — Мой отряд взял себе за правило употреблять слишком много саке после миссии. Оттого невозможно спокойно выпить чаю. Да и сам чай такой отвратный, — набросив свои походные карты снова на свои сложенные в позе лотоса колени, стараясь не разглядывать девушку в упор, сказал Мадара. — Быть может, у тебя получится лучше?       Девушка все еще не удосужилась приблизиться, или хотя бы поднять на него голову, и главе Учиха было вполне понятно ее поведение. Она страшно напугана, и неизвестно, что случилось у нее в деревне, когда соклановцы пришли поживиться в ее дом. Мадара не имел особого желания разговаривать с этой неизвестной ему девушкой, и вообще не отличался общительностью или участливостью ни в какие времена, но эта крестьянка уже стояла внутри его палатки, едва ли сдерживала слезы, и если он не собирался дорвать на ней одежду и овладеть в грубой форме, то ему стоило постараться успокоить ее. Подсознательно он понимал, что девочка в этом еще как нуждается.       — Боишься меня? — спросил он мягко, глядя на Амари исподлобья.       Девушка всхлипнула, неуверенно пожав плечами, в самом деле не зная. Этот человек не был похож на тех, остальных шиноби, которых деревенские вообще признали за бандитов. Только гербовый веер на их облачении говорил о том, что перед ними представители клана Учиха, и оттого было еще страшнее. О жестокости последних ходили легенды.       — Я… я просто… — дрожащим голосом начала было она, вдруг дернувшись к маленькой складной печке в центре палатки, угли под которой уже почти не тлели. Ее движения были такими порывистыми, что Мадара даже по наитию поставил впереди себя блок. — Я сделаю вам чай, господин… Как вы просили… Только пожалуйста… Не…       — Спокойно. Я не собираюсь тебя трогать, — ответствовал Мадара, и девушка снова боязливо воззрела в его угольные очи, желая разглядеть — не посмел ли этот чужак так жестоко ее обнадеживать, не смеется ли он над ней. Однако лицо шиноби было непроницаемым, ничего существенного в нем было разглядеть не под силу.       Какое-то время он читал свои карты, точнее — делал вид, и продолжал разглядывать ее тонкие изящные кисти рук, совсем не похожие на грубые крестьянские ладони, заплаканное лицо, оголившиеся плечи из-под изорванного косодэ, которые она время от времени прикрывала руками.       — Сколько тебе лет? — вдруг спросил он, когда Амари немного успокоилась за своей работой, и неспеша раздувала угли под чайником маленьким складным веером.       Девушка посмотрела в его лицо с явным смущением. Но ответила уже более уверенно.       — Мне шестнадцать, господин.       — Ты живешь в своем селении с родителями?       — Нет, — сняла Амари чайник с углей и поставила на землю немного остыть. — Я живу одна.       Теперь она залила горячую воду в чашку, слила ярко-зеленую жидкость, а потом снова залила водой. Теперь Мадара понял, почему его чай был столь тошнотворным.       — Вижу, ты неплохо умеешь это делать, Амари. Я заваривал его неправильно, — протянул руку к чаше мужчина, и девушка передала ему ее с той же вымученной несчастной улыбкой на лице, которую он видел на ней совсем недавно, в лесу рядом с караульными. Будто бы от безделья, он решил поинтересоваться: — Почему ты улыбаешься? Тебе ведь плохо сейчас. И тогда, когда я спросил твое имя… Зачем ты старалась нацепить на себя это выражение?       Девушка скинула слезы, и склонив голову, решила ответить.       — …Этот чай научил меня заваривать мой отец. Он был старостой нашей деревни, господин, — сказала она, видимо, решив зайти издалека. Теперь она слегка развернулась полубоком, и Мадара смог разглядеть ее милый нежный профиль. — Пока отец был молод и полон сил — селяне очень его уважали и чтили за все то добро, что он дарил всем нам. Потом папа заболел и не мог руководить селением. Тогда он отдал свое положение молодому соплеменнику. И тотчас был забыт. Только я заботилась о нем, и не понимала, почему он продолжает отзываться о наших соседях с такой теплотой? Почему он улыбается, когда ему в лицо желают скорой смерти и ущемляют в пропитании, зная, что он ничего не сможет сделать с этим? Тогда мой отец сказал мне, что улыбка — это единственное оружие ничтожного человека, за которым он может спрятать все свои слабости, как за щитом, — едва она промолвила это, слезы снова потекли из ее утомленных глаз, но она постаралась сдержаться, и снова улыбалась, развернувшись к Мадаре. — Поэтому… будучи продолжением своего слабого отца, я стараюсь сохранить его философию, даже если она никчемная.       Выражение лица Мадары всего на секунду поменялось, и он, отложив чашку в сторону, вдруг переместился к небольшому походному мешку, извлекая оттуда что-то из своих съестных запасов. Немного хлеба и вяленого мяса.       — Налей и себе чай, Амари, — сказал он, уложив перед ней на салфетке этот маленький импровизированный ужин. Затем Мадара развернулся, дабы переместиться на свое место обратно, и девушка поняла, что мужчина оказался прямо напротив нее, на расстоянии не более локтя. — И теперь послушай, что я скажу тебе. Может твой отец был в чем-то прав, но если ты можешь выражать свои эмоции открыто и без фальши — дорожи этой способностью. И не притворяйся.       Его слова произвели определенный эффект, ибо Амари вдруг вздрогнула, поток ее слез высох, а зрачки расширились.       Он видел, что эта девушка вполне способна на то, о чем он попросил, и Мадара будто бы хотел видеть ее живой и настоящей. Ему нравилось, что если ей страшно — она не может скрыть это за непроницаемым выражением лица, чем славилась любая куноичи клана Учиха. Если ей больно — не в состоянии остановить слезы. Где-то в глубине души он даже захотел узнать ее настоящую улыбку.       — Ешь. Я хочу, чтобы ты поела, — повторил он, переместившись на место, расправив свою накидку, на которой обыкновенно почивал. — Не волнуйся. Тебе не придется делать мне за это одолжение.       Амари снова ожила, и вяло кивнула, обхватив в своих руках предложенный пай.       Все же ей не показалось. Он и вправду очень отличался от тех, других шиноби. Судя по тому, как на него отреагировали шиноби-соклановцы, по его испуганным и учтивым речам, этот Мадара-сама был куда сильнее и влиятельнее, чем все они вместе взятые. Но с ним Амари вдруг почувствовала себя… в безопасности. Это было так странно. Хотя вполне объяснимо.       Как вдруг забрезживший лучик надежды на спасение в один миг угас под действием следующей его реплики:       — Раздевайся и ложись. Амари.