Дом в котором ты умрешь.

      Боль, сладкая всепоглощающая, дурманящая разум, такая желанная и в тоже время противная, охватывала разум. Селена Старк — когда-то наследная принцесса царства N, теперь же отвергнутая и брошенная всеми беглянка, стоит на коленях в сыром подвале королевской темницы и шепчет слова молитвы. Завтра приговор будет приведен в исполнение. Казнь свершится в полдень. Но она не будет плакать и умолять, она взойдет на эшафот с высоко поднятой головой и выпрямленными плечами. Ведь ей не в чем каяться.

Костры горят! Костры горят! Кто уже сожжен! Кто еще сгорят? Прах летит столбом! Прах летит столбом! Не развеешь заклятье вином и ножом.

      Эта история берёт своё начало в 7 веке, когда во владениях маленького графства N на свет появилось двое младенцев, которым уготована была великая судьба. Хотя величие её понятие весьма спорное, так как ни в одном из документов вы не найдете даже упоминания их имен. Эти двое пройдут сквозь века, примут участия во многих скандалах, но так никогда и не выйдут из тени. То, что вы прочтете о них здесь, это весьма скучная история, которая скорее начала их славный путь, чем являлась чем-то значимым, но тем не менее именно её я поведаю вам. Она имела под собой достаточно интересную на мой взгляд завязку и сыграла огромную роль для графства N…       Так вот, 15 марта 637 года, в земле саксонской, на территории графства N, в поместье у чёрного озера родилось двое младенцев. Мальчик и девочка. Их рождения встречала вся огромная семья Аболицио. Кузины, дяди, тёти, бабушки и дедушки. Насколько мне известно, там даже была шестиюродная прабабушка со стороны тёти Изольды, которая в свою очередь приходилась восьмиюродной сестрой жене двоюродного брата матери этих младенцев. Почему же был вызван такой ажиотаж вокруг их рождения? О, я знаю ответ. Но это секрет. Впрочем, уповая на твоё умение хранить тайны, я всё же скажу. Дело в том, что Аболицио весьма необычная семья. Настолько необычная, насколько ей позволяет её вампирский статус. Да, Аболицио — вампиры. Демонические создания по злой усмешке своего создателя оказавшиеся на земле, чтобы творить разврат, хаос и беспорядок. Во главе с суккубом по имени Лилит, они существуют на протяжение всего времени с начала сотворения, распространяясь по миру чумой. В разных народах они называются по разному, имеют разную оболочку и функцию, но их цель досадить человечеству остается неизменной. Так все же, почему именно рождение этих двоих побудило столько суеты и слухов в рядах вампиров? Дело в том, что их рождение должно было стать началом для падения этих существ, но за этим падением, если верить древним пророчествам, должно было следовать перерождение во что-то новое. Как эти два маленьких существа поменяют историю?       — Хлебом и плотью. Имя тебе Мерлин. Мерлин. Мерлин…       — Вином и кровью. Имя тебе Моргана. Моргана Моргана…       Большие коридоры поместья Аболицио были пусты. Казалось, что тишину, которую хранили эти стены на протяжении столетий не могло нарушить ничего. Любой, даже самый тихий звук, сейчас был бы иррационален. Но Мерлину на это было плевать. Он бежал по крутой лестнице, спотыкался и падал, про себя ругая весну за то, что лестница безбожно отсырела и была ужасно скользкой. Спустится ему всё же удалось. К тому же, зал оказался пуст. Величественный и тихий, аскетизм его интерьера поражал, своей изысканностью и простотой. Казалось, что всё убогое убранство этой огромнейшей комнаты, начиная от двух каменных тронов и кончая картиной неизвестного художника, было насквозь пропитано каким-то немым достоинством. Мерлин, не особо церемонясь, сел на каменный пол, чтобы перевести дыхание. Блаженно прикрыв глаза, он внимал прохладу камней, что приятно обжигали его пальцы.       — Ты как всегда опаздываешь, братец мой. — в тишине раздался тихий вкрадчивый голос. Стены подхватили его и эхом разнесли по коридорам.       Мерлин не удостоил его даже взглядом. Так как прекрасно знал, что его ожидает. Девушка, появившаяся из ниоткуда, казалось вовсе не удивилась такому обращению к себе. Напротив, она лишь довольно хмыкнула, каким-то своим мыслям, продолжая рассматривать какую-то невидимую точку в чёрном пространстве. И в этот момент, она как нельзя кстати соответствовала данной обстановке. Такая же величественная и гордая. Нарядом ей служило чёрное платье в пол, не отличающиеся ни пышностью, ни изыском украшений, на первый взгляд оно было обычным, и только подойдя совсем вплотную, можно было заметить сложность узора, пронизывавшего его. На ногах её были ботинки с высокой туго затянутой шнуровкой. Сама же девушка имела весьма специфичную в некотором плане внешность. Её великолепно бледную кожу, которую будто и вовсе никогда не касался солнечный свет, прекрасно обрамляли прямые чёрные волосы, собранные в тугой хвост. Девушка обладала тонкими костями, выпиравшимися в мягкую плоть, и казалась грозившими в скором времени разорвать её. У неё был аккуратный нос, тонкие губы и выразительные брови. Глаза, смотрящие из чуть при закрытых век, от природы имели голубой цвет, но с каждым столетием все больше приобретали серый оттенок. Они смотрели с презрением на всё и вся, и одного только взгляда в них хватало, чтобы приобрести нарастающие желание исчезнуть с лица Земли. Сейчас, она весьма вальяжно развалилась на одном из тронов, закидывая ноги на ободок. В тонких длинных пальцах девушка вертела бокал красного вина. Её имя Моргана, Моргана де Аболицио и она велика во всех своих проявлениях, прекрасна в любом своем движении и уверенная в каждом своем действие. Внешне, Мерлин походил на неё, разве что имел травянисто-зелёные глаза и россыпь бледных веснушек на лице. Да и всем ярким одеждам, в которых так любила щеголять его сестренка, он предпочитал бесформенную чёрную куртку чуть выше колен, скрывавшую белую рубаху, и такие же чёрные штаны, заправленные в посеревшие от грязи сапоги. Мерлин мог изредка проявлять какие-то легкие нотки сострадательности, живой и поистине детской упрямости, а также безоговорочной веры во что-то, чего сам не доконца еще способен был осознать. Юноша, будто специально не хотел, хоть чем-то выдавать своё родство с Ганой.       — Ты обижен на меня? — спросила девушка.       — За что?       — Не знаю. Ты ведь постоянно на что-то обижен. Вот я и хочу узнать на что?       — Ты ошибаешься, Морги.       — Ладно.       Был ли обижен Мерлин? Нет. Скорее он был слегка взбешён. Моргана была невыносима. «Не играй с едой, Мерлин!», «Мерлин, ты опять всё делаешь не так», «Ты как всегда опаздываешь, братец мой» — её постоянные одергивание, циничность и полная незаинтересованность ни в чем, выводили его из себя. Даже сейчас, справляясь о том, не обижен ли он, она даже не старается сыграть, что-то кроме безразличия. От этого разговор с ней противен. Они никогда не понимали и не смогут понять друг друга.       В темном коридоре послышался легкий цокот копыт, а через секунду в комнату вошла женщина. Точеная фигура, белые локоны, исключительно правильные черты лица, пронзительные голубые глаза и до безобразия идеальные изгибы тела. Она была божественна, богоподобна, несравненна. Чёрное платье плотно обвивала её фигуру, подчеркивая и без того выразительные бедра. Единственное, что выбивалось из общего ряда, были копыта, служащие вместо ног, и рога, растущие с белобрысой макушки. Но даже это ни на грамма не портило её.       — Дети, мои. — приятный, в меру громкий и в то же время тихий голос, заполонил собой зал, звуча будто везде сразу — Завтра особенный день. Завтра мы выйдем к людям.       — Зачем же? — Моргана изогнула чёрную бровь.       — Лучший способ узнать своего врага, стать его другом. Вы не будете понимать свою жертву, если не будете знать образ мышления вашей жертвы. Как я уже сказала, завтра мы выходим в свет. В полдень Люм уже будет ждать у входа. Путь предстоит не близкий. Так, что к утру я жду от вас идеальной внешности, манер, и прочих вытекающих. — приторная сладость её голоса, снизилась, заменяя холодной сталью, больше похожей на шипение. — Это в большей степени относится к тебе, Мерлин. В Моргане я не сомневаюсь. Пожалуй, всё. — сказав это, женщина растворилась в воздухе.       — И это всё? — девушка закинула голову назад, её губы вновь исказила усмешка — Очень интересная информация.       — Как видишь. — Мерлин пожал плечами — Кстати, как тебе осознание того факта, что завтра ты в прямом смысле будешь играть с едой?       — Я вполне готова потерпеть общество своей еды, если от этого напрямую зависит её попадание на мой стол. А вот тебе бы я советовала прислушаться к матушке и выбрать себе одежку эм… поприличнее? Да.       — На себя посмотри, ведьмочка. — он засунул резко озябшие руки в карман плаща, беспалые перчатки отчего-то больше не грели. Хотя могли ли они вообще спасти его от мерзлоты, поселившейся в самом сердце?       — Мне принять это за комплимент? Хотя… — Моргана вновь бросила на него взгляд «испепелю-тебя-на-месте-маленькая-абсолютно-бесполезная-букашка», приподняла голову и наконец выпила содержимое бокала, на мгновение на её лице промелькнула эмоция, то-ли наслаждения, то-ли напротив отвращение, после чего её тон обрел оттенок некоего снисхождения — Можешь не отвечать. У меня совсем нет времени на твои глупости.       Сказав это девушка покинула комнату, также как и мать, бесследно растворившись в воздухе. Мерлину, откровенно говоря было нечего добавить. Ни к словам матери, ни к словам сестры. Это не было чем-то новым. И опять же скорее вызывало легкое раздражение на фоне общего удручающего сознание действо. А удручало его в последнее время всё. Во-первых мать и сестра, которые по сути обе игнорировали его существование по нескольким годам. И если Моргана хоть иногда, очень редко, но всё же, перекидывалась с ним колких парочкой фраз, то мама казалось и вовсе забыла о его существование, и появлялась в его жизни иногда, всего лишь для того, чтобы напомнить о том, насколько никчемно его сущетвование. Но стоит отметить, что в разговорах о никчемности, мама, пусть и реже, но тоже довольно часто упоминала и Моргану, хотя последней на это скорее было всё равно. Называя эту женщину мамой, Мерлин часто задумывался: А может ли он называть её так? Казалось, что Лилит их ненавидит просто зато, что они имели наглость появиться на свет. Она не любила по настоящему. Хотя вряд ли Мерлин хоть что-то смыслил в настоящей любви. Ведь он тоже не любил никогда, хотя бы просто потому, что не знал значения этого слова. Но тем не менее та малость, что была частью, его холодного, давно не бьющегося сердца, вопила о том, что чем бы ни были эмоции Лилит по отношению к нему, они точно не являлись любовью. Даже с Морганой всё было не так. Её подколки, иногда такие вымученные, но всегда такие родные, казались чем-то привычным, являясь скорее частью самого общения, чем проявление чего бы-то не было. Во-вторых, его душили чёрные стены. По всюду. Он смотрел по сторонам и не видел ничего кроме темноты, ведь только темнота исходит от чёрных стен… Темнота и холод. Но самое страшное, что даже закрывая глаза, он не видел ничего кроме темноты. Ему не снились сны. Ни хорошие, ни плохие. За закрытыми веками ему всегда виделись только чёрные стены, холод и боль, пронизывающие их. Это душило его, оседала пеплом, где-то в глубине легких, и вылетало наружу в приступе кашля. Ему нужен был свежий воздух. Ему хотелось вдохнуть прохладу рассветного леса, насладиться лучами восходящего солнца и бежать в обличие волка по мокрой росе… Кожу неприятно зудело. Казалось, при одной только мысли о свободе, по его венам потекла кипящая лава. Это магия, просила его о свободе. Его натура, которую он так упрямо не хотел принимать, сейчас медленно и мучительно растекалась в его теле. Демоны, таящиеся в самой глубине его темного сознания, бесились, надсмехаясь над ним. От себя не уйдешь. Но он хотя бы попытается. Аккуратно поднимаясь с холодного пола, он следует в свою комнату, снова преодолевая лестницу, пролет за пролетом. Мерлин не пользуется магией — это его личный бунт. Пусть он чувствует боль, но эта боль будет значить, его личную победу над собой. Это будет значить еще один лишний вздох для того, кого он должен был убить, чтобы удовлетворить свою животную натуру. Кровать встречает его своими мягкими объятиями, всё остольноё — дело завтершнего Мерлина.