По следам воспетой ночи

Сычжуй давно знал, что ни один из его отцов не является тем, кем их считает общество. Прославленный Ханьгуан-цзюнь вовсе не бесчувственная статуя, а печально известный Старейшина Илина перестает казаться страшным через пять минут знакомства — если, конечно, вы не пытаетесь причинить вред кому-то, кто ему дорог. Но это, в конце концов, нормальная человеческая реакция, и нечего тут демонизировать, по мнению Лань Сычжуя. А с некоторых пор он понял с болезненной ясностью, что и в отношении его дядь утверждение абсолютно верно. Каждый из них, как выяснилось — не тот, кем кажется. Дядя Гуаньяо оказался крысой, хотя представлялся невинным кроликом; дядя Хуайсан является лисой, хотя и пытался прикинуться глупой сорокой, а дядя Ваньинь... А дядя Ваньинь — случай совершенно особый. Нет, чисто формально, конечно, Сычжуй знал большинство фактов его биографии с самого детства. Не от отца — по большей части, от учителя Ланя, который неустанно твердил своим ученикам одно из самых своих любимых правил: Мудрый человек учится на чужих ошибках. Умный на своих. И лишь глупец совершает их из раза в раз. Сычжуя этому и учили — не совершать ошибок. Смотреть со стороны. Но где-то, видимо, учителя всё-таки проглядели, а может, сказалась наследственность (понять бы ещё, какая именно). Потому что Сычжуй отнюдь не чувствовал себя мудрецом. А вот глупой бабочкой, летящей на огонь — сколько угодно. События в храме Гуаньинь стали камнем преткновения для течения многих жизней, навсегда поменявших русло после такого шторма. Сычжуй искренне желал дяде Сичэню скорее оправиться от горя, старался поддержать Цзинь Лина на нелёгком пути становления главой клана... А ещё он умел слушать, и ему доверяли, поэтому он узнал, наверное, слишком многое о некоторых событиях в жизни учителя Вэя... И его брата. Он не то чтобы хотел знать, он просто узнал... И теперь сам не понимал, как умудрялся раньше смотреть на известные ему факты с коронной ланьской холодной отстранённостью. Слишком часто за последнее время он думал о том, что меньше всего он знает именно дядю Ваньиня. Хотя, казалось бы, весь его жизненный путь Сычжую был давно и хорошо известен, но. Но, когда Цзинь Лин терялся в своей новой роли, он получал помощь от друзей и близких. Когда учитель Вэй не мог справиться со своими демонами, его спасал Ханьгуан-цзюнь. И наоборот, конечно же, тоже. И все ученики Гусу Лань взяли за правило играть самые светлые мелодии под окнами ханьши, где они могли бы достигнуть ушей Лань Сичэня. Кто помогал справиться с горем и разочарованием устрашающему Саньду Шэншоу? Кто помогал ему сейчас? И помогал ли вообще хоть кто-то... Тогда? Честно говоря, стоило лишь однажды допустить эту мысль в голову, и теперь она не давала Сычжую покоя. Потому что — да, он понимал, сколь наивен и молод, и он был готов пару сотен раз переписать все правила клана Лань, гласящие, что нельзя помочь человеку, не желающему принять протянутую руку. И все же Сычжуй стал бы до последней капли крови отстаивать свое убеждение, что в трудную минуту никто! — даже пугающий и грозный глава Цзян — не должен оставаться один. Поэтому Сычжуй стал думать. И на беду, умудрился придумать кое-что. Он не знал, честно говоря, с какой стороны его характеризует подобная... расчётливость, хотя, по сути, это просто были далеко идущие планы со странной для любого постороннего человека целью. Но, однажды приняв решение, отступать был не намерен, и вот это-то ему точно передалось от обоих отцов. Сначала был план поговорить с Цзинь Лином, но его пришлось отложить — глава клана Цзинь не имел столько свободы, как молодой господин Цзинь, и просто так встретиться у них не получалось уже несколько месяцев. Так что начать пришлось с другого конца — с учителя Вэя. Который, как быстро выяснилось, и сам очень хотел наладить отношения с братом, останавливало его только нежелание сделать ещё хуже. Сычжуй, честно говоря, думал, что хуже особо некуда, но, с другой стороны, он не помнил войны, так что, возможно, с его стороны было самоуверенно высказывать какие-то суждения об этом. Но он был твердо намерен позаботиться о том, чтобы дядя Ваньинь тоже получил свою долю поддержки, а заодно заново обрёл семью. Кто, как не Сычжуй, мог понять, насколько это важно. Сложнее всего оказалось сделать самый первый шаг, потому как он был искренне убеждён, что его ждёт максимально мучительная смерть, когда решил впервые назвать своего дядю, ну, собственно, дядей. Дядей Ваньинем, да. (Впоследствии даже его папа, ну то есть учитель Вэй, известный своими смелыми решениями, сказал, что это было... самоубийственно, но, в конце концов, что такое пара сломанных ног против вероятности успеха?) И что? И ничего. Дядя Ваньинь вздернул брови в явном изумлении, покачал головой... И ничего не сделал. Нет, угроза про ноги, конечно, прозвучала, но Сычжуй, честно, ей обрадовался с энтузиазмом мазохиста. С другой стороны, он-то уже понимал, что получить подобную угрозу со стороны Цзян Ваньиня значило что-то вроде допуска в круг небезразличных ему людей. Дальше — больше. За период в несколько месяцев Сычжуй развил такую тайную деятельность, что буквально каждый его дядя был бы горд — кроме, собственно, того, ради кого это затевалось, но это были несущественные детали. Существенными деталями являлось шаткое перемирие в отношениях отцов Сычжуя с Цзян Ваньинем, ставшее результатом частых встреч по самым разным поводам — начиная от уроков управления кланом для Цзинь Лина и заканчивая ночными охотами и всевозможными конференциями Глав. Как уже упоминалось, Сычжуй умел слушать, так что подгадать нужные обстоятельства даже не было сложно. Правда, ещё ему везло в том, что все лица, кого касались его сомнительные проекты, не пытались сопротивляться. Ну, кроме, собственно, дяди Ваньиня, но его сопротивлением при расчётах можно было пренебречь.

***

Цзян Чэн, честно говоря, быстро понял, что что-то происходит. Но вот что именно, очень долго разгадать не мог. А когда разгадал, всё равно не понимал, почему и с какой, собственно, целью. Сначала были эти участившиеся встречи с, кхм, родственниками. Нет, он бы и сам не оставил Цзинь Лина барахтаться в болоте, которое представляло собой руководство кланом после... незапланированной смены власти. Но внезапно оказалось, что к одному племяннику в компанию набиваются ещё двое — вроде как наследникам Лань тоже полезно перенять такой опыт. А-Лин был рад, Цзян Чэну было, глобально говоря, всё равно, учить одного гусёнка или троих, так что это не вызывало озабоченности. В отличие от присутствия Вэй Ина где-то на периферии почти всегда. Он являлся на общие ночные охоты вместе с мужем и мелкими Ланями, неизменно маячил в поле зрения, раздражая и успокаивая в равной мере, а через пару месяцев хождений вокруг да около практически напросился — сам себя пригласил — в гости в Пристань. Опять же с Ланями. И приехал. С Ванцзи и Сычжуем. И вот с последним Цзян Чэн за время их пребывания пересекался как-то гораздо чаще, чем это было объяснимо. Чего только стоил тот факт, что однажды они встретились глубокой ночью на причале. Ваньинь не мог уснуть после кошмара; у Сычжуя причин полуночничать, вроде как, не было, но даже если и были — Цзян Чэна они совершенно не касались. И тем не менее, он сидел на пристани и тихо-тихо перебирал струны гуциня, казалось, полностью погрузившись в свои размышления. Они обменялись только кивками головой, никто не произнес ни слова. Но через некоторое время Цзян Чэн осознал, что музыка убаюкала его внутренних демонов. Против ожидания, покинув причал, он сумел забыться беспокойным сном ещё на несколько часов. Удивительно, но факт — отношения с братом сдвинулись с мёртвой точки, да и Лань Ванцзи не хотелось теперь познакомить поближе с любой твердой поверхностью — ну, по крайней мере, этого хотелось меньше, чем обычно. Сычжуй умудрился додуматься звать его дядей — но, что уж говорить, паршивец имел на это право, другое дело, что выбор имени был на грани дерзости, но, в конце концов, Ваньинь не был намерен осаждать парня хотя бы потому, что выбранная им манера обращения, кажется, каждый раз заставляла дернуться глаз Ханьгуан-цзюня. (И никакие хорошие отношения не портили всю притягательность данного факта для Цзян Чэна). Затем была прогулка по Юньмену. Опять же, с мелкими, на этот раз втроём — хотя Цзян Чэн затруднялся сказать, в какой момент и с какой целью в Пристани объявился Цзиньи, ведь приглашен был вообще-то Цзинь Лин, а Сычжуй ещё не успел уехать обратно... Правда заключалась в том, что Цзинь Лину Цзян Чэн отказать не мог никогда, просьба показать его друзьям Пристань во время фестиваля осеннего равноденствия тоже не оказалась исключением. Зато оказалась сюрпризом, и немалым. Откровенно говоря, Цзян Чэн поначалу отнёсся к этой вылазке как к привычной, но отчасти раздражающей обязанности: ему было не впервой няньчиться с мелкими оболтусами. На деле же он с удивлением осознал, что чувствует себя почти счастливым и на удивление нужным в их странной компании — хотя, казалось бы, ну зачем трем малолетним сорвиголовам сдалось общество их хмурого и занудного дяди? У парней было по этому поводу свое мнение. Не слушая возражений, они протащили Цзян Чэна и по винным лавкам (он убеждал себя, что лучше возглавить хаос, когда не можешь его упредить), и по прочим нехитрым развлечениям фестиваля. (Да чего он там не видел? Что? Когда сам участвовал? Последние лет двадцать как-то не доводилось... Но он не станет... Ох, ладно). Даже заставили принять участие в соревновании лучников, где главу Цзян сначала не узнали, а потом никак не хотели отпускать, потому что буквально каждый пытался подойти и рассказать, как и за что ему благодарен (они сбежали как только смогли по дальним подворотням, едва не рухнув в канал и фыркая на ходу; Цзян Чэн качал головой и пытался понять, что он здесь вообще делает). День был длинный и наполненный теплом, а мелкие поганцы отказывались бояться его неубедительных угроз и вообще всячески подбивали на сомнительные идеи вроде догонялок по крышам (и нет, на это он не согласился! Мало ли кто увидел бы!). Под конец вечера Цзян Чэну пришлось признать, что он вполне себе получает удовольствие и от праздника (приятно, хотя и неожиданно), и от общения (вот уж что поистине странно). И даже улыбается чаще, чем вообще-то стоило бы: у него, в конце концов, есть репутация, и было бы глупо расстаться с ней по вине двух мелких Ланей и одного мелкого главы Цзинь... Нечего ему делать в обществе этих детей, нечего. Его молодость сгорела вместе с Пристанью Лотоса, и точка. Чего бы ланьская мелочь ни пыталась добиться, это не могло кончиться добром.

***

Сычжуй, конечно, строил далеко идущие планы, но насколько далеко они зайдут, предполагать не мог. Он ведь чего хотел? Немного поддержать хорошего человека, которому от жизни и так досталось. Может быть, получить ещё одного родственника. Ну и, если уж совсем размечтаться — чтобы учитель Вэй помирился с братом. А вышло по факту что-то совсем другое. Тут ведь какое дело. Весь заклинательский мир прекрасно знал, что Цзян Ваньинь... красивый мужчина. Другое дело, что данный факт признавался обычно шёпотом. И даже в этом случае не было гарантий безопасности, потому что Саньду Шэншоу сплетен не любил... очень. А его отношение, хм, к отношениям и подавно стало притчей во языцех. Так что даже самые смелые заклинатели любовались, мягко говоря, издалека. Видимо, только поэтому весь мир не был до сердечек в глазах влюблён в Цзян Ваньиня, другого объяснения Сычжуй не нашёл. Ему самому, к сожалению, повезло меньше. Ну вот потому что один раз узнав Цзян Чэна, Цзян Ваньиня, грозного Саньду Шэншоу ближе, ты бесповоротно понимал, что за маской грозно нахмуренных бровей находится пугающе ранимый человек. Честно, Сычжуй не мог взять в толк, как этот человек, с его способностью глубоко чувствовать и сопереживать, вообще вынес всё выпавшее на его долю. Сычжую казалось, что он бы сошел с ума. Цзян Чэн не только справился, но и не поступился ни единым принципом. Не только выжил, но и нашёл в себе силы идти дальше. Не только горевал, но и умел прощать. Не только ненавидел, но и любил. Всё это Лань Сычжуй осмысливал постепенно, но окончательно до него дошло, только когда он увидел на осеннем фестивале восьмое чудо света — искреннюю улыбку Цзян Ваньиня. Когда он понял, каким светлым, каким счастливым человеком тот мог бы быть, если бы не жизнь. Когда не просто захотел, а пообещал себе, что сделает все от него зависящее, чтобы исправить эту несправедливость. И вот только поймав себя на последней мысли, Лань Сычжуй осознал, насколько серьезно умудрился вляпаться. Принятое решение звать Цзян Ваньиня дядей вернулось бумерангом, ударив стократной силой осознания, что вовсе не племянником Сычжуй хочет для него быть. А кем? Даже думать об этом было страшно. И всё-таки... От своих чувств не убежишь, Сычжуй всегда это знал, но на практике не испытал — до того дня, пока не уехал обратно в Гусу Лань и не понял, что, кажется, забыл кое-что в Юньмене. Свои лучшие воспоминания. И своё сердце. И с этим надо было, наверное, что-то делать, но что он мог? Иногда Сычжую до боли хотелось поделиться хоть с кем-то всей силой горящего в нём чувства — рассказать, как много он обрёл за последние месяцы сам, хотя хотел вообще-то не взять, а отдать. Но он не мог. Он же Лань — а Лани никогда не позволят эмоциям перевесить чашу правильных, обдуманных решений. Да и потом, Лань Сычжуй был, наверное, глупцом, но всё же не идиотом: он осознавал с кристальной ясностью, будто глядя в глубины ледяного источника, что своими чувствами обязан самому себе. Своим же планам и проектам. Оставалось только радоваться, что пока никто, кажется, не заметил перемен, происходящих с ним, или же не понял их причину.