По следам воспетой ночи

Цзян Чэн, кажется, продвинулся на пару шагов ближе к разгадке странных событий, которые окружали его на протяжении последних месяцев. Но вот что с этим делать и верно ли он догадался – не имел понятия. Он и осознавать-то начал исключительно по воле случая, причем, на первый взгляд, недоброго. Дело было так: с некоторых пор у ланьских детей появилась настырная привычка вытаскивать его на ночные охоты. Иногда – вместе с Усянем и Ванцзи. Но чаще без сопровождения старших, как раз-таки под прикрытием того, что «вы же за нами присмотрите?» Просьба отдавала наглостью и желанием получить переломы ног. Цзян Чэн не отказал ни разу. И старался не думать, о чем это вообще-то говорит. Хотя однажды вечером, после пары чарок вина, и смог себе признаться наконец-то, что видит в этих детях себя. Чувствует, будто и сам наконец-то получает запоздалую возможность прожить ее, свою упущенную молодость. Это было... Почти унизительно. Но это было прекрасно и давало свободу. Да и потом. За детьми действительно стоило присмотреть! В тот самый раз охота ничего особенного не предвещала – очередное чудище завелось в озере, ничего нового, найти и упокоить. На деле оказалось, что у монстра есть способность нейтрализовать духовную энергию. Ну, по крайней мере, светлую, а что до темной – Вэй Усяня с ними не было. Чтобы победить, им пришлось сражаться как обычные мечники, без использования духовных сил. Цзян Чэн с давних пор тренировался в этом по понятным причинам: некоторые травмы души не заживают никогда. Дети столкнулись с такой проблемой без подготовки, и при этом они справлялись хорошо, даже отлично. Но кто-то должен был нанести финальный удар. И этот кто-то подвергался риску. Этим кем-то оказался Цзян Чэн, который даже не рассматривал других вариантов. Монстр был повержен. Цзян Чэн был ранен и рухнул в воду под чей-то пронзительный крик, слишком похожий на его имя. Уже спустя минуту его вытащил из озера Лань Сычжуй. Который молча принялся обрабатывать его раны – Цзян Чэн был едва в сознании и не имел никаких сил на протесты, ведь именно на его плечи легла большая часть борьбы с чудовищем. (Это не значит, что он не пытался протестовать. Но никакая репутация не сделает грозной фразу: «Убери руки... Иначе сломаю ноги!» достаточно грозной, когда ее произносят свистящим от напряжения и боли шепотом). Да и действительно, сделать он ничего не мог – одна рука явно была сломана, не считая пары мелких царапин. На периферии сознания отметилось, что остальные двое тоже в порядке. Подбежал Цзинь Лин, обеспокоенный мало не до слез, и Цзиньи, плохо скрывающий страх – оба были рады понять, что жизни Цзян Ваньиня ничто не угрожает. Но стоять и переживать им было некогда: пришлось очищать территорию от темной ци, а заодно угомонить пару умертвий, поднятых ее всплеском. Сычжуй не присоединился к ним, продолжая помогать Цзян Чэну. И за все это время он не сказал ни слова, что начало беспокоить Ваньиня сразу же, как только он в достаточной мере пришел в сознание для этого. Неужели настолько испугался? И чего же? – Напомни мне дать вам пару тренировок в искусстве сражения без ци, – Цзян Чэн постарался сказать это спокойно, не назидательно – в конце концов, он и сам за все годы впервые столкнулся с именно такой тварью, пусть и видел нечто подобное ранее. Фраза оказала на Сычжуя очень странное влияние – он дернулся, на миг потемнев лицом. Что за эмоция это была, Ваньинь понять не успел. – Вы сможете лететь обратно на Саньду? – поинтересовался он невпопад. – Мальчишка, не дерзи, – фыркнул Цзян Чэн, уже практически пришедший в себя (боль и усталость никогда не казались ему достаточным аргументом для жалости к себе). – У меня сломана рука, а не спина. И уж поверь, это не худшее, что со мной бывало. – Рад бы я был вам не поверить, – последовал странный, печальный ответ. Цзян Чэн вздернул бровь и аккуратно сел, оглядывая перевязь сломанной руки. Чепуховая рана, заживёт через несколько дней – любому заклинателю со сколько-нибудь развитым золотым ядром залечить один перелом ничего не стоит. А перевязано очень качественно, он бы и сам лучше не сделал. – Ты молодец, отлично справился, – озвучил Ваньинь как добросовестный учитель. Резкость мальчишки он решил проигнорировать. Не ему читать нотации о важности манер, да и выплеснуть эмоции после не самого простого боя — дело вовсе не лишнее. Сычжуй издал странный задушенный звук. – Вы же не думаете, что я беспокоюсь сейчас именно об этом? Цзян Чэн растерянно моргнул. И что это было? – Я думаю, ребята уже закончили, и мы можем возвращаться, – к добру или к худу, развивать тему Сычжуй не стал. Он поднялся и принялся собирать раскиданные лекарства и средства для перевязки, что-то бормоча себе под нос. Цзян Чэн не был уверен, что правильно его услышал и ему не показалось откровенно святотатственное: – Я теперь, кажется, понимаю своего отца. Иногда ну слишком хочется использовать ленту Лань по ее прямому назначению. Цзян Чэн не был трусом, но переспрашивать откровенно побоялся.

***

Цзян Чэн, в конце концов, не вчера на свет родился, и главой клана тоже был не со вчерашнего дня, а значит, кое-что понимал и в эмоциях людей, и в намеках. Другое дело, что происходящее его, мягко говоря, изумляло. По прибытии в Пристань странности не окончились – они, если уж на то пошло, только начинались. И Ваньинь подозревал, почему. Буквально на следующий день Цзинь Лин, не до конца успокоенный прогнозами врачей, неохотно, но отбыл в Ланьлин, оставить который без присмотра на сколько-нибудь долгий срок не имел возможности. Цзиньи, в свою очередь, был вынужден вернуться в Гусу, исполняя обязанности одного из старших учеников, да даже двоих, по сути, ввиду отсутствия Сычжуя. Потому что этот остался. И ещё как остался. Было не вполне понятно, как он это провернул и чем объяснил, но, видимо, иметь в дядьях двух Нефритов имело свои привилегии. (По факту, Сычжуй сговорился с Цзиньи за ответную услугу в отношении Цзинь Лина, но об этом Цзян Чэн, к счастью, так никогда и не узнал). Усянь с Ванцзи уехали ещё до охоты – у Верховного Заклинателя всегда было много дел, и, вопреки кривотолкам, они не вертелись вокруг ублажения Вэй Ина. И вот казалось бы, что дела Лань Сычжуя тоже не должны вертеться вокруг Пристани Лотоса – и ее хмурого нелюдимого главы. Но, видимо, у него самого было иное мнение на этот счёт. Ранение Цзян Чэна действительно не было опасным, хотя и оказалось чуть более коварным, чем предполагал сам пострадавший. Нанесенная с помощью негативной энергии травма замедляла выздоровление, а следовательно, требовала лечения с применением светлой ци. И по удобной случайности, разумеется, самым легко усвояемым методом являлось музыкальное заклинательство. Какое везение, что в Юньмене как раз гостил адепт школы Гусу! Лекари в Пристани были очень рады. А ещё рад был сам адепт, который вызвался на помощь с энтузиазмом, достойным лучшего, по мнению Цзян Чэна, применения. Лань Сычжуй был вообще достоин всего самого хорошего, как минимум, за тот факт, что умудрился вырасти приятным человеком, будучи сыном Усяня и Ванцзи. Вот только того, чего он искал, Цзян Чэн ему дать не мог. И не потому, что не хотел. (Хотел ли он?)

***

Нет, Сычжуй вовсе не был навязчив. В этом, как Цзян Чэн теперь отчётливо понимал, и заключалась проблема: кто-то, не обладающий его обаянием и тактом, ни за что не сумел бы вытворять то же самое, не вызывая ни малейших подозрений. Сычжуя было решительно невозможно заподозрить в манипулировании людьми и обстоятельствами. Он просто делал то, что должно, вызывая неизменное одобрение всех вокруг. Наследник клана Лань играет по вечерам на гуцине главе другого клана? Какой заботливый мальчик. Лично вытащил его из озера? Талантливый заклинатель! Попросил разрешения тренироваться с адептами Юньмен Цзян, пока находится в Пристани? Как дальновидно! С интересом слушает про историю Юньмена? Не только силен, но и образован, клану Лань впору гордиться. Лани, может, и гордились, а Цзян Чэн терялся в догадках, зачем этот светлый, невинный мальчишка потихоньку подбирается к нему всё ближе со всех сторон. А теперь ещё раз, начиная с конца. Сычжуй не просто спрашивал про Юньмен, Сычжуй упорно интересовался, как живётся людям под рукой такого правителя, как Цзян Чэн. И, с другой стороны, как удалось Цзян Чэну достичь невозможного, отстроив клан из руин и пепла и приведя его к новым вершинам. Подобный интерес не казался чем-то неуместным, в конце концов, это были всем давно известные вещи, вот только зачем они сдались Лань Сычжую? Тренироваться с младшими учениками Сычжуй напросился не ради своего обучения – большую часть приемов Юньмена ему и Вэй Усянь вполне был в состоянии преподать, что вообще-то и сделал, а ведь были ещё и постоянные спарринги с Цзинь Лином. Сычжуй вляпался в этот не самый лёгкий труд, чтобы облегчить жизнь и выздоровление Цзян Чэну, потому что вообще-то тренировками детей он занимался лично. И обычно не делал себе скидок на самочувствие, хотя бывало, что ему доставалось и похуже (справедливости ради – нечасто, даже не каждый год). Но причин отказывать Сычжую у Ваньиня не было, так что как-то само собой получилось, что адепт Лань взял тренировки детей на себя (и это, гуй побери, действительно было хорошей помощью; впрочем, не то чтобы Цзян Чэн мог признать данный факт вслух). Он мало того, что вытащил Цзян Чэна из воды – он об этом умолчал! Хотя, казалось бы, какой мальчишка упустит возможность всему миру растрепать, что он спас аж целого главу чужого клана? Однако же... Да, люди видели перевязь, но – для них пострадала лишь рука Цзян Чэна, а не его репутация. Сычжуй приходил играть? О, это стоило отдельного упоминания. Цзян Чэн был не в восторге, когда лекари предложили обратиться к юному адепту Лань за помощью. Конечно же, это было совершенно неуместно, а ещё Цзян Чэн скорее бы отрубил себе руку целиком, чем добровольно попросил помощи у ребенка, показав ему свою слабость. Музыкальное заклинательство – тонкое искусство; оно не будет действовать в полную меру, если ему сопротивляться, не открываться до конца. А Цзян Чэн был к этому совершенно не предрасположен, как вообще по жизни, так и в конкретно этой ситуации, которая и без того явно направлялась куда не следует. Но, как выяснилось, ласковая улыбка и обещание поделиться парой ланьских лечебных техник (не из числа тайных, конечно же!) творят чудеса: Сычжую и суток не потребовалось, чтобы лекари Юньмена, сами того не осознавая, выложили ему как на духу всю правду. (Цзян Чэну впору было бы гневаться и беспокоиться, что его же лекари не верны своему Главе – вот только он на себе испытал силу Сычжуевой улыбки и был далек от лицемерного «это другое»). Так что тем же вечером под окнами кабинета Цзян Чэна раздались хорошо знакомые переборы гуциня. На то, чтобы сложить два и два, потребовалось времени не больше, чем на активацию Цзыдяня. А затем Цзян Чэн распахнул окно и молча уставился на сидящего напротив Лань Сычжуя. – Ерундой не занимайся, – буркнул Ваньинь, не желая разводить долгие беседы про беспокойство о чужом здоровье и искреннее желание помочь – он никогда не был любителем чесать языком без толку, а ещё действительно был занят. – Мешаешь. В глазах Сычжуя мелькнуло что-то: вина, боль или... расчет? – Тогда этот смиренный ученик просит главу Цзян назначить время, удобное ему, – он ещё и поклонился, паршивец, подумалось Цзян Чэну. Сложно грубить тому, кто глубоко искренен в своей вежливости. – В этом нет необходимости, – решительно отказался от подобной чести Цзян Чэн. – Ваши лекари считают иначе, – с извиняющейся улыбкой ответил Сычжуй. – Но решение всё-таки за мной, и я не считаю уместным тот факт, что оно было принято без моего ведома, – не то чтобы Цзян Чэн действительно был так уж раздражен. Отчасти он действительно не любил упускать контроль над ситуацией. Но гораздо сильнее Ваньинь опасался того, что последует за его согласием. Зачем Сычжую это надо? – Ох, прошу прощения, – внезапно воскликнул мальчишка. – Я не подумал, что глава Цзян, конечно же, имеет право не доверять моим способностям, я ведь всего лишь ученик... Но в таком случае, будет ли мне позволено связаться с моим отцом? Возможно, он сможет помочь лучше? Цзян Чэн поморщился. – Только попробуй, и ноги твоей больше не будет в Пристани. Впрочем, ты в принципе без ног останешься, так что нигде не будет твоей ноги. – Неужели вы заставите этого ученика смотреть на чужую боль, которую он мог бы облегчить, и страдать оттого, что он не сделал этого? – смиренно поинтересовался этот мелкий хитрец. Цзян Чэн прищурился. – Чего ты добиваешься? – веско спросил он. Сычжуй, кажется, перемену в настроении почувствовал: – Ничего помимо очевидного, глава Цзян... дядя. Я осмелился надеяться, что вы посчитаете возможным принять мою помощь. Простите, если невольно оскорбил вас... – Сычжуй... – Ваньинь вздохнул. И вот что делать с этим упрямым гусёнком? Отказать ему и оттолкнуть в ответ на искренность? Или поддаться на очевидную, неприкрытую даже манипуляцию, подписываясь неизвестно на что? (А на что, действительно?) Ваньинь ещё раз бросил взгляд на мальчишку. Стоит прямо, гордо, но в глаза не смотрит и молчит, словно ждёт не то казни, не то помилования. Что с ним, таким открытым и чистым, сделаешь? И что он с собой, глупый мальчик, сделал сам, в каких чувствах себя убедил? Цзян Чэну было его, пожалуй, жаль, потому что – ну, Сычжуй заслуживал лучшего, а не... – Иди в свою комнату, Сычжуй, и не нужно возвращаться ко мне под окна, – сказал он наконец. Мальчишка вздрогнул и поклонился. Цзян Чэн покачал головой и добавил, сам чувствуя себя так, словно делает первый шаг на эшафот: – Здесь неподходящее место для того, что ты задумал, и неподходящее время. К тому же, я не знаю, когда освобожусь. Отправляйся в покои, я найду тебя сам. Сычжуй вскинул взгляд – резко, как испуганный оленёнок при виде охотника – и чего только в этом взгляде не было. – Да... Дядя Ваньинь, – шепотом, словно не веря своему счастью, ответил он.