Тень

      «К сожалению, я — не Олег в женском варианте. Мои желания не совпадают с возможностями, да и, в сущности, настоящими желаниями не являются».       Алиса перечитывает письмо Софьи за бутылкой рябиновой настойки под финал «Страстей по Матфею». В который раз её взгляд — уже спокойный — задерживается на словах о ненастоящих желаниях.       Задерживаться на остальном — неудобно. Тяжело. Алиса долго убеждала себя, что письмо не следует понимать как предсмертное.       Разумеется, ей всё ясно. Софья испугалась, вот и ушла. Сейчас Софья, конечно, дома. Или нашла, у кого ещё погостить; или сняла квартиру, она ведь может себе это позволить в любой момент. Может снять квартиру, может уехать из города, из страны… и Алиса может больше её не увидеть — только из-за того, что проявила неаккуратность.       Перечитывая фрагменты письма, Алиса злится на Софью, но также — сильнее! — и на себя. Она поступила как идиотка. Не подумала о последствиях; не подумала… вообще ни о чём. Ей и в голову-то не пришло подумать о Софье! Спросить разрешения! Предупредить, что хочет силой втянуть в физический контакт… И разве Софья не просила обходиться без этого?!       Она — не Олег в женском варианте. Не мужчина из интернета, который пишет о куда более глубоком, чем поцелуй в губы, контакте, легко; она — не его инакополая копия. Разговоры с ней мало похожи на переписки.       Олег бы дотронулся до Алисы первым.       Софья — не выдержала акта насилия.       С Софьей нужно быть осторожной, и с этим Алиса не справилась. Манеры быть осторожной у неё нет. Когда она выпивает, то позволяет себе особенно много лишнего. Всё равно что отец, после стопки поднимавший руку на жену и на дочь.       Алиса подняла руку на Софью, хотя та просила её не трогать. Алиса потрогала этот ценный музейный экспонат грязными пальцами, и его увезли, потому что публика меры не знает. Не стоило пить; не стоило потворствовать, как будто ей до сих пор девятнадцать лет, чувству.       Чувствам без меры место в романтической музыке (где, впрочем, они используются по правилам), а не в жизни, где к тридцати годам человек должен держать всё безмерное чувственное при себе.       Алиса — не научилась. И теория музыки давалась ей тяжело. Порой доводила до слёз, ведь отличница должна быть отличницей. Неспособность — не аргумент.       Неспособность — не аргумент и в случае с Софьей.       Для случая с Софьей нет ни аргументов, ни оправданий. Алиса прибавляет громкость и закрывает глаза, чтобы сосредоточиться на музыке, но в музыку встраивается голос Софьи, диктующий заученный текст письма.       Она представляет себя за дирижёрским пультом — и в оркестре её воображение рисует Софью.       Серебряная флейта. Золотые волосы. Чёрная, как положено для оркестра, одежда. Две руки, ведь одной сыграть на флейте не выйдет.       Признак Софьи, которая не написала бы это письмо.       Которая не заводила интернет-знакомств под чужим именем и не сталкивалась с неумением элегантно их завершать.       Новую — уже совсем слабую, полумёртвую — волну злости Алиса глушит новым глотком. Пьёт она из горла: в одиночестве ни к чему думать об этикете.       «Купи что-нибудь поприличнее», — распорядилась бы Софья.       И пойло у тебя гадкое, и пианино расстроенное, и чувства такта нет.       Приятнее представлять её в составе оркестра, где она молчит, потому что нельзя одновременно говорить и играть. Воображаемый хор поёт настоящими записанными голосами. Это любимое исполнение Алисы, с французским оркестром и певицей Наталией Легран в альтовой партии; но лишь к концу — и записи, и неудачно малого запаса настойки — она почти отвлеклась от письма и начала слушать музыку.       Звонок в дверь раздаётся через миг после того, как флейтистка из оркестра вновь становится флейтисткой из оркестра.       Вскакивает с места Алиса быстрее, чем успевает подумать.       Кажется — думать не о чем. Софья вернулась. Ну разумеется! Решила отказаться от своей идеи и не отказываться от Алисы, — потому что не смогла. Написала письмо сгоряча. Потом пожалела. Передумала. Решила, что всё должно быть иначе.       У неё тяжёлый период. Тяжёлое состояние. Человеку в таком состоянии можно много простить.       Всё-таки Алиса должна была ей помочь, а не приставать с поцелуями.       Теперь она откроет дверь и станет лучшим слушателем, каким только может стать. Будет внимательна. Осторожна. Не прикоснётся, если Софья не сделает этого первая или если не предложит — хотя, пожалуй, такого предложения не стоит от неё ждать.       У двери Алиса готова кинуться на Софью то ли с вопросами, то ли с оправданиями, то ли с восклицаниями, что вовсе незачем было уходить, что нужно было просто поговорить, — но за дверью оказывается не Софья.       — Алиса, верно?       К Алисе обращается Олег. Без скрипки и постаревший — впрочем, несильно; и хотя его ещё можно назвать молодым, в его облике уже обозначилось, что ему, как и сестре, к лицу годы.       — Алиса, — она кивает. — А вы…       — Кирилл. Мы с вами уже встречались, но не были друг другу представлены.       — Вы брат Софьи… Васильевны. Кирилл Васильевич, да?       — Это необязательно. Просто Кирилл.       — Хорошо, Кирилл. Проходите.       Кирилл заносит с собой в прихожую немного уличного мороза.       — Софья дала мне ваш адрес, — говорит он прежде, чем Алиса успевает задать вопрос. — Сказала, что вы ей предложили пожить у вас. Это чтобы я не волновался. Поверьте, я не стал бы вас беспокоить без особой нужды. Увы, нужда появилась. Она здесь?       — Она… нет, она уже… вроде как у неё пропала необходимость… Уехала пять дней назад.       — Пять дней назад…       Кирилл ненадолго задумывается, что-то вспоминая или подсчитывая.       — Пять дней назад мы с ней говорили в последний раз, Алиса. Именно пять дней назад она и сказала, что будет у вас.       — Значит, соврала.       — Алиса, если она попросила соврать и вас — пожалуйста, не делайте этого. Я пятый день не могу связаться со своей сестрой. У неё недоступен телефон. В соцсетях удалены все страницы. Всё и везде — удалено, недоступно; а ведь она никогда так не пропадала. Всегда была на связи, даже если требовала к ней не лезть. Это, как вы понимаете, вызывает серьёзное беспокойство…       Правду Алиса сказать не может. Не имеет права, — а беспокойство вспыхивает и в ней; и, чтобы не отвечать сразу, она предлагает Кириллу кофе.       Проходите на кухню, Кирилл. Можете не разуваться. Без того грязно. Садитесь. Пустую бутылку Алиса быстро прячет в буфет.       Хор ещё не допел. В пьяной голове Алисы путаются мысли. С головой трезвой она вряд ли бы пригласила Кирилла за стол и вряд ли бы разрешила не разуваться; теперь же она тянет время, прикидываясь, будто увлечена приготовлением кофе.       Говорить правду нельзя, но сказать что-то придётся. Алиса не сможет промолчать. Когда она начинает говорить, слова она подбирает со всей доступной ей аккуратностью. Алкоголь усложняет задачу, но Алисе нельзя быть пьяно несобранной.       — Видите ли, Кирилл… Мы немного поссорились. Ничего серьёзного. На профессиональной почве.       Кирилл сидит там, где недавно сидела Софья, и выглядит так, как бы выглядел повзрослевший лет на двадцать Олег.       — И после этого она ушла?       — И поэтому не поставила меня в известность о своих планах. Я даже не звонила ей с тех пор, как мы… ну, наш конфликт… Я думала, она поехала домой, или к вам, или куда-то ещё, — но мне не могло прийти в голову, что она… пропадёт. Может быть, Кирилл, она всё-таки дома?       — Соседи сказали, что давно её не видели… и, главное, не слышали — она ведь часто играет на пианино…       Алиса садится в кресло, чтобы не делать неловких движений.       — Послушайте, — говорит она. — В иных случаях я не стала бы говорить о личных делах вашей сестры, но…       — Давайте на время отложим приличия. Что вы знаете?       — Она рассказывала… о своей руке. Про соседа, которого из тюрьмы выпустили. Как его там? Святослав? Станислав? Так вот, Софья Васильевна здесь была в крайне непростых чувствах; я назвала бы её состояние очень тяжёлым. Я не знала, как себя с ней вести. Может быть, я и повела себя с ней… неправильно. Сказала или сделала что-то не то.       — Не думаю, Алиса, что это может быть ваша вина. Иногда она остро реагирует на сущие пустяки. Такая уж ранимая и, не буду скрывать, манипулятивная натура.       — Вы знаете её лучше меня. Может ли она… совершить глупость?       — У неё были попытки суицида, если вы имеете в виду такие глупости.       — Что, если сейчас…       — Вряд ли. Скорее всего, она у кого-нибудь из знакомых. Из тех, у кого бы мне в голову не пришло искать.       Кирилл встаёт и благодарит за кофе. Задерживаться ему ни к чему, — хотя он, разумеется, глубоко рад знакомству. Алиса провожает его в прихожую со словами:       — Запишите мой номер, Кирилл. Позвоните или напишите, когда… когда всё станет ясно. Когда найдёте Софью Васильевну. И передайте ей, что я… не хотела. Обидеть её, задеть — ничего не хотела; передайте, что я прошу у неё прощения. Что я очень надеюсь, что она свяжется со мной и мы всё обсудим. Что я переживаю за неё. Несмотря на… разногласия, она важный для меня и уважаемый мной человек.       — Всё передам, — с серьёзным, сосредоточенным видом отвечает Кирилл и достаёт из внутреннего кармана пальто телефон, чтобы сохранить номер Алисы.