saffron and gentian.

      Прохладное утро надвисало над островом, обволакивало своим молочным туманом все пространство вокруг коттеджа и мягко веяло своей свежестью прямо в приоткрытое окно.       Каэде медленно открыла глаза и сразу же поежилась — в комнате было довольно холодно, но вылезать из-под теплого одеяла, чтобы прикрыть форточку, совсем не хотелось. Девушка накрылась практически с головой и повернулась на бок, прикрыв глаза. Но сон совсем не шел.        Каэде раздражали эти холодные пробуждения, раздражали эти обычные бесцветные дни, которые она проводила в бесцельном исследовании острова, либо же сидя в библиотеке и бессмысленно вникая в текст очередного художественного произведения. Девушку не настолько сильно обрадовало наличие пианино и нескольких кип нотных листов ее любимых композиций — словом, на нее накатила апатия и смертельная скука, что даже дело всей ее жизни потеряло всякий смысл, который она вкладывала в него раньше.       На острове было ровным счетом нечем заняться, несмотря на множество различных локаций на нем — любое занятие нагоняло тоску, от которой хотелось выть волком. Даже времяпровождение со знакомыми и друзьями стало чуждым пианистке, поэтому в последние дня два она старалась ни с кем не пересекаться — только в кафе, где собирались все абсолютные — в том числе и друзья Каэде, которые сочувствующе поглядывали на нее, но спросить, в чем дело не решались; вечно неунывающая и привыкшая дарить надежду другим девушка обязательно справится со всем сама — просить поддержки она не хотела, предпочитая оказывать ее окружающим.       Поэтому и сейчас, выдавливая из себя подобие той прежней солнечной улыбки и лишь перекинувшись парой фраз, Акамацу снова шла к себе в коттедж, и, уединившись с собой, изъедала душу безрадостными мыслями и смертельной тоской по дому. Они же обязательно вернутся, правда? Это лишь вопрос времени, которое, как назло, течет убийственно медленно, словно вместо песка в песочных часах — мелкие камешки, которые по одному просачиваются в узкое отверстие и с еле слышным звуком падают на стеклянное дно, отстукивая секунды.        Акамацу тяжко вздохнула и, приподнявшись на кровати, села, оглядывая комнату — уже светлело, но тьма рассеялась еще не до конца, поэтому она потерла глаза, пытаясь привыкнуть к этому полумраку.       Абсолютная скинула одеяло и спустила ноги с кровати. Пол был противно холодным, но она быстро встала и, подбежав на носочках к окну, закрыла его, повернув ручку. С облегчением вздохнула, почувствовав, что больше не веет отвратительным холодом, обжигающим оголенные ноги и залезающим под легкую майку, пробирая дрожью до костей. Повернувшись обратно и пройдя к шкафу, девушка выудила оттуда свою привычную одежду и, наскоро одевшись, почувствовала долгожданное тепло.        В коттедже не было смысла оставаться, поэтому Акамацу, накинув на плечи рюкзак и мягко толкнув входную дверь, неспеша вышла на улицу. В лицо сразу же ударило прохладой и свежестью, от вдыхания которой легкие замерзали, но остановиться было невозможно — Каэде дышала полной грудью, прикрыв глаза и все так же стоя около двери. Из головы вмиг вымело весь неприятный ком мыслей — такое ощущение, будто утренний ветер гулял по просторам черепной коробки, опустошая ее и приятно охлаждая перегревшиеся от постоянных дум нейронные связи.        Так продолжалось бы вечно, если бы пианистка вдруг не почувствовала мурашки, пробегающие по всему телу — явно не от холода — что выбило ее из своеобразного транса, заставляя вернуться в этот мир. Девушка нервно оглянулась, повернувшись вокруг себя несколько раз — никого, ни единой души не было в округе, но стойкое ощущение чего-то непонятного поблизости заставило ее поежиться.        Тряхнув головой и отогнав тревогу, Каэде быстрым шагом направилась прочь от дома — неважно, зачем и куда, лишь бы оторваться от этого странного ощущения. Она петляла между другими коттеджами, постоянно оглядываясь назад, но затем решила свернуть в сторону парка, убедив себя в том, что мнимая слежка — это просто плод ее воображения или внезапно проснувшаяся паранойя.        Дойдя до тропинки, ведущей в парк, девушка заметно успокоилась — раз за это время с ней ничего не случилось, значит, что уже ничего плохого ждать не придется. Она замедлила шаг, уже почти что лениво идя по дорожке, рассматривая пространство вокруг себя — стволы деревьев, кустарники и цветы, смотря на которые сердце неприятно сжималось.       Цветы были скрытой страстью Каэде, про которую она никому не говорила — даже Шуичи, который, казалось бы, являлся для нее самым близким человеком на данный момент. Ах да, Шуичи…        Вспомнив о нем, пианистка вдруг погрустнела, опустив взгляд в землю — она не имела ни малейшего понятия, как он сейчас, и мысленно корила себя за то, что она даже не удосужилась об этом спросить — встречались они, как говорилось раннее, только в кафе, где только посматривали друг на друга неловко, ничего не говоря. Каэде иногда замечала на себе печально-задумчивый взгляд парня — но, как только она поднимала голову, смотря со скрытой грустью в глубине шафрановых глаз на него и улыбаясь слабо уголками губ, то Шуичи сразу же уводил глаза в сторону и опускал козырёк кепки, словно пытаясь спрятаться. Он не старался навязаться, дабы выяснить, в чем причина перемены настроения, за что Каэде была ему… благодарна в некоторой степени, ибо вряд ли она нашла бы силы на объяснения и душевные разговоры.        Зажмурившись и остановившись посреди дорожки, Каэде пыталась настроиться на позитивный лад и отогнать сгустившиеся тучки над ее головой, хотя в реальности никаких тучек и не было — небо посветлело незаметно для девушки и сейчас было белоснежным и чистым настолько, что резало глаза, стоило поднять взгляд вверх. Оно обволакивало своей белизной все вокруг, отчего окружающий мир терял яркость красок и выглядел выцветшим, под стать настроению пианистки — такому же тусклому, потерявшему свою сочность и яркий цвет: так вечно неунывающая и солнечная Акамацу вдруг стала тихой и серой, вечно пытающейся забиться в дальний угол, никого к себе не подпуская.        Собравшись с мыслями, девушка резко открыла глаза, после чего пошатнулась слегка и быстро заморгала — в глаза ударил белоснежный свет, ослепляя на мгновение.       Привыкнув к обстановке, Каэде оглянулась вокруг — судя по всему, она сейчас находится где-то в глубине парка, окруженная разномастными деревьями и небольшими клумбами с каким-то неприметными цветочками, уже раскрывшими свои незамысловатые аккуратные лепестки и тянущиеся бутонами вверх, словно к солнцу — хотя никакого солнца последние два дня не было видно над островом, только покрытое облачными вихрами небо, меняющее свой цвет в зависимости от времени суток.        Пианистка улыбнулась мягко, рассматривая эти простые, но изящные цветы и придалась теплым воспоминаниям о доме, где у нее имелся собственный небольшой цветник, собранный из самых разнообразных по окраске и размерам растений — от величественных гладиолусов и капризных орхидей до обыкновенных фиалок и непривередливых абутилонов.        Вернувшись из воспоминаний обратно и немного воспрянув духом, девушка еще раз внимательно осмотрела местность. Вдруг ее взгляд зацепило что-то, выглядывающее из-за ели — в просвете между ветвями была видна часть стеклянного корпуса какого-то здания, которого Каэде явно не видела раньше. Впрочем, и место было не совсем знакомым — пусть оно и отдалённо напоминало излюбленную пианисткой часть парка, в которой она проводила время в одиночестве и любовании природой, но все же тропинка, поросшая невысокой травой и отсутствие лавочек явно говорили о редкой посещаемости этой территории.        Акамацу слегка замялась, решая, нужно ли ей идти туда, но спустя минуту рассудила, что ничего опасного там быть не должно — в такой ранний час вряд ли кто-то вообще будет на улице, тем более, место отдалено от коттеджей и других локаций. Поэтому бояться совершенно нечего, правда?        Девушка аккуратно раздвинула колючие ветви и, протиснувшись, оказалась посреди широкой поляны. Отряхнувшись и поправив юбку, Каэде огляделась вокруг. Помимо крупного стеклянного здания здесь была еще деревянная, немного вытянутая в длину будка, стоявшая на краю поляны и практически незаметная с первого раза. Предположительно, это что-то вроде склада или кладовки — но зачем оно здесь, можно понять, осмотрев и поняв предназначение застекленного строения, поэтому девушка, не долго думая, направилась к нему. Подойдя ближе, можно было разглядеть, что находится за мутным стеклом: пустое пространство, где не было абсолютно ничего — только что-то вроде небольших стеллажей по углам и деревянной дорожки посередине. По краям же, у стен здания была вскопана черная земля. Интересно…        Акамацу подходит к двери и тянет ее на себя, отчего та открывается медленно с глухим скрипом, извещая пианистку о том, что здесь давно никого не было. Каэде аккуратно входит в здание и улыбается широко — ее мимолётная мысль подтвердилась: это действительно была оранжерея. Даже несмотря на ее запущенное состояние и отсутствие каких-либо намеков на растения, девушка была по-настоящему приятно удивлена и счастлива в некоторой степени — теперь у нее появилось новое занятие, помимо музыки, где она могла бы отвести душу и, наконец, отвлечься от груза тягостных мыслей, от которого уже сердце начинает неприятно покалывать. Словом, Акамацу приобрела новый смысл для себя не отчаиваться и просто ждать, надеясь на лучшее — теперь уже время не будет идти так медленно, ведь у нее теперь есть, куда и на что именно его тратить.        Окончательно воспрянув духом и улыбнувшись самой себе, Каэде оценивающе оглядела широкое, светлое помещение, прикидывая, с чего бы начать обустройство. Во-первых, что дорожка, что стеллажи были покрыты слоем серой пыли, отчего воздух в оранжерее был затхлым и сухим с курсирующими в пространстве мелкими пылинками. Разводы грязи на деревянном полу и стеклах — видимо, когда-то оранжерея была в рабочем состоянии, но что случилось потом, неясно, да и предположить уже было нельзя.        Работа на первое время была найдена, и Каэде, решив не терять времени зря и начать прямо сейчас, покинула помещение и направилась к деревянной будке, дабы осмотреть соответствующий местоположению кладовой арсенал, если такой имеется.       Подойдя и открыв дверь, взору девушки открылся весьма неплохой набор: несколько садовых лопаток и прочий садовый инвентарь, лейка, бумажные упаковки, предположительно, с семенами, высокая стопка из горшков и кашпо разных размеров, а также несколько тряпок и ведро. Помещение кладовой было весьма небольшим, а весь инвентарь был разложен на столе, стоящем прямо напротив входа. Возле самой двери находился небольшой умывальник с пошарпанным краном, но все еще, как ни странно, работающим — повернув вентиль, оттуда сначала громко закряхтело, а затем полилась кристалльно чистая вода. Такая ледяная, что пальцев не чувствуешь — кажется, родниковая или что-то вроде этого.       Каэде хмыкнула, крайне довольная находкой. Взяв ведро и положив туда тряпку, она подставила его под кран, наполняя его водой примерно до половины, и, тихо напевая себе под нос, направилась в оранжерею.       Спустя неопределенное, но явно длительное время хождения туда-обратно с целью набрать чистой воды и сполоснуть тряпку, а затем вновь приняться за очистку оранжереи с новой силой, работа, наконец, была выполнена весьма успешно: стеллажи были вычищены и отмыты, поблескивая теперь металлическим каркасом; окна вымыты и прозрачны настолько, что, казалось, их вовсе нет — через них без помех видно всю поляну, в какую сторону не повернись; лакированное покрытие деревянной дорожки, отмытое усердно от грязи и разводов, отражало сейчас все внутреннее пространство оранжереи.       Каэде, улыбнувшись и еще раз придирчиво оглядев сделанную работу, неожиданно для себя зевнула — на плечи девушки вдруг разом навалилась вся усталость, накопленная за день. Посмотрев через стекло оранжереи на улицу, девушка немало удивилась: небо было ярко-красным, извещая об окончании дня. Отсвечивающие золотом облака лениво плыли по алой глади, оставляя за собой легкий оранжевый след. Выглядело все так, как будто бы солнце было на своем законном месте впервые за два дня и сейчас мирно выполняло свои вечерние обязанности — умирало медленно за горизонтом, погружая постепенно мир во тьму, чтобы затем снова родиться утром.        На некоторое время Акамацу позабыла, где находится и зачем, смотря широко открытыми глазами на закатное небо, и отлипает только когда от солнца осталась лишь алая верхушка, выглядывающая из-за линии горизонта.       Тряхнув головой, пианистка в последний раз осмотрела все помещение и почти что бегом направилась вон — скоро уже отбой, а она еще даже близко не дома.       Подхватив резво рюкзак и накинув его лямку на плечо, Каэде легким бегом покинула поляну, а после уже бежала по дорожке обратно к коттеджу, прокручивая события сегодняшнего дня и улыбаясь уголками губ навстречу прохладному ветру, мягко бьющему ее по лицу и развевающему золотистые пряди волос, вплетаясь в них мягкими потоками.       Все-таки, Каэде была счастлива сейчас — у нее действительно появилось спасение от собственных мыслей и вечной тоскливой скуки, пожирающей ее душу, когда музыка уже не помогает; а значит, все теперь станет немного лучше, и пианистка вновь сможет найти себя прежнюю, такую неунывающую и излучающую волны позитива, пусть в бутонах цветов и звучании любимой мелодии на черно-белых клавишах - теперь она сможет совместить оба ее любимых занятия вместе, преумножив удовольствие от них. Словно поникший цветок, глотнув прохладной живительной влаги после длительной засухи, оживет наконец, расправив свои яркие, сверкающие лепестки.       И Акамацу улыбалась солнечно всему миру, в предвкушении чего-то непонятного, но, безусловно, приятного и интересного — она обязательно позовет с собой Шуичи, дабы увлечь его за собой и разделить с ним ее личную маленькую радость.        Это будет прекрасно, не правда ли?