PanSaRahe

За пять лет до.

— Смотри, Бэкхён, какая красота! И на этом вечере ты — наша главная звезда! Мой билет в счастливую жизнь! Куратор Бён Бэкхёна — Победителя семьдесят четвертых Голодных игр — восторженно проговаривает эти слова. Он прилип к окну дорогой машины, которую Бэкхён видит впервые, да и в целом, машин он не видел толком, и продолжает радостно лепетать себе под нос. Бэкхёну пятнадцать. Его призвали на игры три месяца назад, а два месяца назад он победил, будучи самым мелким и щуплым по телосложению из всех остальных трибутов. Он остался один на один против самого свирепого конкурента, который только и делал, что руками вырывал другим детям гортани. Против Бэкхёна стоял тот, что перебил всех на поле за слишком короткое время, а всё остальное — бегал за едва выжившими. Бэкхён помнит страх, когда посреди поля в смывающий, кажется, грехи ливень на него ринулись с победным кличем, собираясь так же, как и других, уничтожить в считанные секунды. Он помнит его взгляд, разрезающую воздух руку, летящую к его шее. Помнит, как не успел среагировать, даже вздохнуть, а потом помнит себя лежащим на земле. До сих пор его спина чувствует травинки, впившиеся в его тело, что под чужим весом было почти всмятку. Далее уже всё смутно. Перед глазами был только Чанёль, на губах его же имя, а тело чувствовало уже не того бугая, желающего победить и обрести известность на весь оставшийся после третьей мировой войны мир, а любимые руки, нежно обнимающие, дарящие покой. Бэкхён по покою очень соскучился. «Я хочу увидеть тебя ещё один раз, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». «Чанёль-Чанёль-Чанёль». И это была его молитва, его собственный гимн, его вера, то, что дало сил тогда, когда, казалось бы, черпать их было неоткуда. Кажется, Бэкхён вырвал ему глаз. Он это помнит плохо. И, скорее всего, далее он смог поднять голову от земли и оторвать кусок кожи с щеки, полностью оголяя человеческую ротовую полость изнутри. Он и это плохо помнит, но вкус ещё омерзительной плоти всё ещё в рту теплится, никак не забывается. Это с Бэкхёном навсегда. Он в руке своей до сих пор ощущает булыжник, он его тогда едва нащупал, а как почувствовал, что заполучил шанс на жизнь, тут же им воспользовался. И перед глазами до сих пор уничтоженное им же самим лицо, по которому он бил, не останавливаясь. Когда он приходит в себя от ужасающих его разум воспоминаний, он уже стоит в огромном саду Президента Мин Джоёна, в его собственной резиденции, куда собирается вся знать Капитолия. Его окружают люди, а одежда одного из них стоит дороже всей еды целого дистрикта. Ему что-то говорят, поглаживают по плечам, улыбаются ему в лицо, подают бокалы с алкоголем, кто-то всучивает в его ладони свои визитки. — Малыш, ты будешь великолепным в моей новой коллекции, перезвони, будь милым. — Не трогай его со своей безвкусицей! Лучше позвони мне, у меня никакой коллекции нет, зато есть кое-что получше, обещаю, тебе понравится. — Ты был таким красавчиком на играх! Знай, я на тебя ставила! Ты мне кучу денег своей победой принёс, Бэкки! — Что? — ребенок отшатывается, а его вопрос тонет одной слезой в океане из бездушности и жестокости. — Ну-ну, зачем вы так с ним, дайте ему прийти в себя, — позади доносится смех: противный и пахнущий деньгами. Бэкхёну омерзительно. Он оборачивается, а дальше уже не может и пальцем шевельнуть. — Здравствуйте, Президент Мин, какая честь! — его куратор едва ли не падает на колени от благоговения перед этим человеком, а заметив, что Бён не шевелится, слегка дёргает того за рукав малиновой туники. — Ну же! Не позорь меня! И альфа перед ним снова смеётся, по-доброму похлопывая Бэкхёна по плечу. Бэкхён готов содрать с себя кожу. — Ну что ты, не надо так с ним, дай ему время очухаться после увиденной красоты. Поражен моим домом, не так ли, Бэкхён? — Мин Джоён выглядит уверенным в себе мужчиной, добрым и властным одновременно. Он улыбчив, обольстителен, ласков и великодушен. Именно таким он предстал Бэкхёну, которого прошиб пот и страх от одного взгляда на него. Дьявол. Тот, в ком течёт кровь ублюдков. Тот, чьи предки начали истребление, развязав третью мировую войну, а после — посадив людей в дистрикты, заставив тех отправлять своих детей на бойни под предлогом искупления грехов. Мин Джоен — потомок геноцида, жестокости и власти. Он — самое воплощение кровопролития. — Смотри, Бэкхён, — альфа ласково его поглаживает по пояснице, оглядывая сверкающие деревья вокруг, столы, заполонённые едой и напитками, толпу людей, что глаз с них не сводят. — Всё это — в твою честь, в честь твоей победы. Ты большой молодец, это было великолепное шоу. Бэкхён хочет возразить, хочет закричать, хочет впиться диктатору в глотку, вырвать ему глаза и раскусить ему лицо так, как он это сделал два месяца назад с жертвой их власти, но не находит в себе сил даже открыть рот. «Шоу». Он назвал то, что еле пережил Бэкхён, просто «шоу». У него леденеют руки, а малиновая туника в районе спины почти мокрая от пота, он едва сдерживается, чтобы не начать трястись, когда замечает стоящих позади детей Мин Джоёна. Одного он часто видел по телевизору: это альфа, взрослый и статный, копия своего отца. Мин Кюджин в костюме, на Бэкхёна внимания не обращает, пожимает руку какому-то бизнесмену, сдержанно улыбаясь. Но привлекает внимания не он, а тот, что держится позади и не издает ни звука, молча пялясь на светящиеся деревья. Это ребенок. Совсем юный ребенок, ростом ниже даже самого Бэкхёна, которому пятнадцать. Мальчишка в дорогом бежевом костюме, игнорирует всё окружение, а на лице ни единой эмоции. И омеге омерзительно. В голове его шум тут же умолкает, вместо него приходит осознание, что этот ребёнок живёт совсем не так, как жил сам Бён. Он наверняка не задумывался о том, что будет есть, где возьмёт еду. Ему не приходилось залатывать крышу своего дома чем не попадя, лишь бы спастись от холода и дождя. Этому ребенку наверняка уж точно не приходилось воровать булки и воду, а после, рыдая от стыда, есть их, игнорируя рвотный позыв, вызванный омерзением от самого себя. Двое мальчиков, одинаково милых, хорошеньких, быть может, даже добрых, но всё же — отличия будут видны даже слепцу. И эта мысль не давала покоя весь вечер. Даже тогда, когда Мин Джоён со своего балкона произносил речь в честь победителя, когда все вокруг поднимали за него тосты и желали светлого будущего, когда его окружали и пытались вовлечь в разговор. Бэкхён думал лишь о том, насколько велика разница между ним самим и этим мальчишкой в бежевом костюме, стоявшим позади своего отца и тихо поедавшим шоколадный синнабон с орехами. Он приходит в себя лишь тогда, когда Мин Джоён рядом с ним говорит какому-то донельзя крупному альфе в возрасте: — Так и быть, Сухёк, он твой, но взамен помни, что отныне твои поставки Джоану должны быть регулярными, — смеётся альфа, и Бэкхён не чувствует земли под ногами. Его едва склеенный мир снова рушится, а голова прощается с рассудком так быстро, как никогда доселе. Он отшатывается, делая небольшой шаг назад, пока мужчины пожимают друг другу руки. — Мой милый победитель, — лепечет мужчина по имени Сухёк и протягивает испачканные в жире мяса руки к лицу омеги, пока тот лихорадочно дышит и продолжает пятиться назад. — Чего терять время даром, да, милый? Ты ведь не будешь против, если я займу на часок-другой одну из твоих комнат, друг мой? — обращается уже к Джоану, и тот смеётся снова, бросает какую-то фразу про нетерпеливость, но в итоге Бэкхён слышит чёткой согласие. Его поглаживают по щеке, а он сбивается в дыхании и в панике оглядывается. Он явно что-то не то понял. Разве он сделал недостаточно? Он в пятнадцать лет пережил бойню, стал победителем. Разве это не конец его страданиям? Зубами выгрыз себе победу, выжил, остался травмированным навеки, будет страдать до конца жизни от воспоминаний. Разве так можно? Они все говорят по телевизору, что дистрикты расплачиваются за свои грехи, что всё это — их наказание за непослушание, но разве Бэкхён уже не искупил свою вину, пережив Голодные игры, где дети друг друга убивают? Слёзы накапливаются в его глазах, и мальчик, хмуря брови, будто всё ещё в непонимании, начинает качать головой в разные стороны. Нет-нет-нет. Он задыхается в наступающих рыданиях, и хочет прокричать, что ему пятнадцать, что так нельзя, что это противозаконно, что люди так не делают, что Чанёль придёт и защитит его от этого, потому что Бэкхён знает, что то, что будет делать с ним этот мужчина — это насилие над его душой и телом. — Так… так ведь… так ведь нельзя, — воет он, пока Мин Джоён раздраженно закатывает глаза. — Я ведь… я несовершеннолетний, так не может бы… — Отец, я хочу поиграть с Бэкхёном, — и названный застывает, с шумом выдыхая. Он этот голос не знает, не понимает, кто вмешался в разговор недо-троих, но от всей души благодарен. Бэкхён медленно оборачивается, и крупная слеза всё же стекает по его щеке. Мальчишка. Тот самый ребёнок стоит в проеме двери кабинета президента и оглядывает отца и стоящего рядом с ним мужчину. Он выглядит всё так же отстранённо, будто вся эта ситуация для него — игра, сюжет книги, то, где на кону не стоит судьба человека. Бэкхён глаз от него не отрывает, не моргает, но чувствует, что даже так слёзы продолжают течь по лицу. — Юнги, я ведь просил тебя не заходить сюда! — рычит альфа, и Бён вздрагивает, но на них не оборачивается, продолжает пялиться на ребёнка. — Но я искал тебя! — он дует губы, а после переводит невероятно осознанный и мыслящий взор на мужчину рядом. — Дядя Сухёк, помните, Вы мне на день рождения сказали, что могу загадать что угодно? Уговорите отца, пусть я этот вечер поиграю с Бэкхёном в куклы, я хочу показать ему ту, что Вы мне недавно подарили, она такая красивая, а я ещё и одежду для неё новую заказал! Всё там такое великолепное, даже домик прикупил для неё! А ещё такого Кена ей шикарного нашёл, тот на красном кабриолете, между прочим… — Хватит-хватит, Юнги, я понял, — смеётся старик, похлопывая Мин Джоёна по плечу. — Пусть Юнги поиграет с Бэкки, это ведь его желание мне. Мальчишка. Двенадцатилетний мальчишка. Тот, что в бежевом костюме тоннами этим вечером поедал шоколадные синнабоны с орехами. Тот, который не знал ни бедности, ни каких-либо трудностей и проблем. Этот мальчишка — Мин Юнги — смотрит на Бэкхёна так осознанно, что сам Бэкхён не верит, что он ребёнок. А когда в сопровождении миротворцев они заходят в комнату Мин Юнги, этот Мин Юнги садится в кресло и берёт книгу. Читает. Не обращает абсолютно никакого внимания на замершего посередине помещения Бэкхёна. И кукол у него никаких в комнате нет. И одежды для этих кукол нет. И домика тоже нет. И Кена на красном кабриолете, как оказалось, тоже нет.

***

Бэкхёну двадцать лет. Он стоит в этом же саду, среди таких же украшенных гирляндами деревьев, вокруг — столики, обёрнутые белой скатертью, с едой и алкоголем. И такие же люди, сменившиеся немного, но по натуре и жажде власти никогда не меняющиеся. Он оглядывает их, всматривается в каждого, но на лицах их такая же гниль. И он это и про макияж, и нутро одновременно. — Чем ты омрачён? — слышит позади, но не оборачивается. Лишь сжимает покрепче бокал вина и куда глубже вдыхает опьяняющий его запах солёного моря. Чанёль пахнет его слезами. — Тем, что скоро здесь увижу, — спокойно, без колебаний отвечает омега, делая глоток вина. Он опирается спиной и локтем о высокий столик и стоит в ожидании, смотря на подъезжающие машины, из которых толпами выходят разодетые в драгоценные ткани люди. Ждёт. — Мин Юнги приедет через двадцать пять минут, — сверяется с часами альфа и кивает самому себе. А после подходит ближе, вставая рядом с омегой и также, как и он, оглядывая людей, но быстро понимает, что ничего интересного в них не найдет. Оба молчат, просто стоя рядом и наслаждаясь тем, что у них есть это: возможность быть рядом. Быть так, чтобы в любой момент можно было повернуться лицом к лицу, прикоснуться, заговорить и улыбаться. Чанёль ради этого воевал. Поднял оружие в руки, перевернул вверх-дном целую страну с крепкими устоями. Разлука длиною в пять лет сделала его непоколебимым. Бэкхёна эта разлука уничтожила. Они тихо дышат друг другом, теряясь во времени, но омега всё же заговаривает: — Что ты думал обо мне? — поворачивает к нему голову и замирает, утопая в карих глазах. Как только подошёл, уже не отрывал от него глаз. Всё то время, пока молчали, он на него смотрел, не отрываясь. И Бэкхён его прекрасно понимает, потому что сам оторваться уже не сможет. Лицо мужчины, что в его детстве всегда спасал, выслушивал, при каждой возможности давал еду и успокаивал. Лицо того, кто во время жатвы выбежал из толпы, крича его имя и пытаясь прорваться сквозь миротворцев, когда его — Бэкхёна — имя достали из жеребьёвки. Лицо того, о ком Бэкхён все эти пять лет думал, понимая, во что перерастает его подростковая влюбленность. Он с трудом, но себя из омута чувств и любимых глаз вытаскивает, продолжая свою мысль. — Когда всплыли новости, что я с тем альфой… — имя ублюдка вслух произносить отказывается. — Что ты обо мне подумал тогда? Что подумал, когда я отправил тебе письмо, что не приеду в «эту нищенскую деревню и выбираю жизнь лучше»? Чанёль молчит. Продолжает смотреть на нежное лицо, видит, что душа внутри по швам, и тщательно думает над ответом, потому что говорить вслух о своём юношеском максимализме и неосведомленности он не хочет, но всё же делает: — Что ты продался Капитолию, что ты по собственной воле принял всё это. Я тебя возненавидел, — совсем тихо проговаривает, почти шепчет, но Бэкхён всё слышит и, хоть и чувствует предсказуемые боль и отчаяние, но кивает: — Это хорошо, так надо было, — и продолжает всё также кивать самому себе, в голове повторяя, что это хорошо, что так надо было. — Это был единственный способ тебя защитить, они бы тебя убили, так что это хорошо, так надо было. — Не тебе пятнадцатилетнему меня защищать, Бэкхён, — качает головой альфа, выпрямляясь и отрываясь от стола. Делает пару шагов и встаёт напротив омеги. — Это я должен был тебя защищать. — Не смог бы, — ласково улыбается и едва сдерживает слёзы. — Не смог бы… — и снова почти тонет в своей боли. Опускает голову вниз, лишь бы не видеть чужие глаза, наполненные такой же болью, отказываясь понимать, что всё это — часть его вины и греха. Снова закрывается, снова замыкается. Снова грязный и морально убитый. — Я хочу дотронуться до твоих рук, можно? — тихо спрашивает Чанёль, подходит ближе, но не касается никоим образом, полностью отдавая контроль омеге, абсолютно точно на первое место ставя его — Бэкхёна — желание. И Бэкхён сквозь слёзы слабо улыбается, не поднимая головы. Сухёк, Натан, Джереми — те, кто его эти пять лет медленно убивали, об этом никогда не спрашивали. Не думали о его чувствах, убивали на постели, заставляя чувствовать себя распятым в крови и сперме, и физически, и морально измывались. А Чанёль спрашивает. Спрашивает, можно ли ему дотронуться. Дотронуться своими пальцами до его собственных. Спрашивает ради одного касания. Бэкхён смеётся легко, чувствуя накатывающее на него счастье и спокойствие, и, наконец, поднимает голову, видя, как Чанёль вмиг после этого расслабляется. — Пока нет, Чанёль, — качает медленно головой, выдыхая. Знает, что то, что он сейчас скажет, примут в любом случае, потому что Пак Чанёль его уважает, и поэтому смело говорит: — Я приду к тебе тогда, когда перестану чувствовать себя грязным, хорошо? — заглядывает в чужие глаза и нежно улыбается. — Ты подождёшь меня? И альфа не думает ни секунды: — Ты не грязный, я это тебе, если понадобится, всю жизнь говорить буду, — альфа наклоняет голову и смотрит так, что у Бэкхёна голова кружится. В глазах отражается сам Бён, Чанёль считает, что в глазах его отражается вселенная. — Я всегда тебя ждать буду. Потому что иного не дано, Чанёль это понимает, принимает, о другом даже не задумывается.

***

— Какой потрясающий особняк, Юнги! И ты тут жил?! Ну и везунчик же! — Феликс Ли восхищается так громко, что Юнги и другие в их команде неприятно жмурятся. Мужчина, потрясённый великолепием здания, прилипает к окну, припадая к стеклу аж двумя руками, пока остальные, пересаживаясь туда-сюда, пытаются получше разглядеть самое красивое великолепие столицы. — И каково тебе, интересно мне, снова смотреть на свой родной дом? Вырос тут, выгнали отсюда, снова привезли сюда, чтобы в твою честь устроить банкет… — Помолчи, пожалуйста, — Юнги откидывается на спинку и прикрывает глаза. Он устал, вымотан, разбит и уничтожен. Последние недели прошли в таком омуте, что он почти ничего и не помнит. Во всех оставшихся дистриктах он и глаз поднять не смел, а тех людей из толпы, что осмеливались прокричать его имя, быстро хватали и уводили. Юнги не знает, что с ними делали. И знать не особо хочет. Осознавать, что причиной чужой боли стал он сам, что одно его имя принесло столько горя для других — для него слишком. Он полностью принял тот факт, что всё, что ему осталось, быть смиренным. Это единственное, что он может сделать и что не навредит другим. «Быть тихим, и никто из людей не пострадает», — вот, что вбивал в его голову Феликс все эти последние недели. Он даже не хочет спрашивать, что случилось с теми людьми, посмевшими взбунтоваться. Ему вполне хватило звуков стрельбы и пуль, свирепо разрезавших воздух. Большего знать и не надо. — Ну и ну, вот это там маскарад! — его снова выводят из мыслей, и омега потерянно глядит по сторонам, тяжело сглатывая. — Но ты у меня самым красивым здесь будешь, не переживай. Господи, Кая, ну я же говорил добавить ему блесток под глазки и на скулы, ты чем слушала, дорогая?! Быстрее-быстрее! Выходить из машины уже через пару минут, делай его сияющим! И Кая, давно потерявшаяся в своих думах после увиденного ею особняка, подрывается с места, на ходу открывая палетку с блёстками. — Здесь везде светодиоды, а нам нужно сделать так, чтобы, когда свет падал на него, его личико сверкало! Работай, давай! Феликс, как Юнги кажется, взбудоражен больше, чем все остальные вокруг. «Мой милый, от того, в чём я тебя преподнесу, будет зависеть мой заработок», — так он сказал, и Юнги помнит. Помнит и понимает, почему именно. Это не бал, не банкет и не маскарад. Кая старательно поправляет его макияж, в очередной раз аккуратно укладывает отросшие волосы, которые пережили химическую завивку и теперь выглядят слишком роскошными, не забывает и стряхнуть зримые только ей и Феликсу пылинки с одежды, и Юнги терпеливо всё это терпит. Он на себя в зеркало ни разу не посмотрел, но того, что стилисты в машине продолжают его фотографировать с разных сторон, уже о многом говорит. — Юнги, тебя сегодня просто разорвут все, я тебе клянусь, — хихикает Феликс себе в кулак, продолжая любоваться сначала видом из окна машины, а потом, повернув голову, главным призом этого вечера. — Этот костюм тебе очень идёт, мой милый билет в счастливое будущее. — Он почти прозрачный, Феликс. Это нельзя назвать костюмом, — отрешенно отзывается омега, всё ещё пялясь в одну и ту же точку. — И вовсе не прозрачный, ты на него даже не смотрел, подумаешь, много сеточки, тебе обязательно сегодня нужно подчеркнуть всю свою красоту, так что, когда выйдем из машины, иди, веляя бедрами, будь добр! И Юнги готов застрелиться. Он не смотрел на себя сегодня в зеркалах, но сейчас, опуская взгляд вниз, прекрасно видит, как одну тряпку нежного голубого цвета перемотали вокруг его шеи, оставляя зону декольте открытой вплоть до живота, прикрывающей только грудь, а на тонкую талию нацепили цепь из белого золота, чтобы та хоть как-то, но придерживала эту тряпку. В чём-то похожем был и Бэкхён в день своего банкета и празднования победы. Именно в этот день отец и собирался его продать одному из своих доверенных людей. Тем, кто так страстно желает ради статуса и похоти иметь рядом одного из победителей. Это не бал, не банкет и не маскарад. Это аукцион, где его — Юнги — на продажу выставляют. На улице поздний вечер, весь огромный дом особняка, по которому когда-то бегал Юнги вместе с Хэвоном, обвешан гирляндами, а от деревьев и то ничего естественного не осталось. В машине с затонированными окнами так ярко не слепило. Омега жмурится от ослепительного декора, когда Феликс, играющий роль его сопровождающего на сегодняшний вечер, галантно протягивает ему руку и выводит из машины. Юнги не успевает растеряться, не успевает потерять почву под ногами от того, что совсем не узнаёт свой дом, то место, из которого даже не выходил толком, проводя все семнадцать лет своей жизни в этих стенах. Он был очень домашним ребёнком, тепличным цветком. Старался всегда быть в родном месте, там, где комфортно было, где Хэвон и другая часть прислуги всегда его понимала и поддерживала. На улицу почти не выходил, учился дома, всеми своими увлечениями также занимался именно дома. Исключения — приглашение от других домов на званные ужины и банкеты, куда не явиться было бы грубостью. Юнги этот дом помнит, как все свои пять пальцев. Он помнит каждую ступеньку, те едва заметные сколы на стенах, увидев которые отец, тотчас бы начал делать капитальный ремонт. Помнит, какой вид открывался из каждого окна, на какие книги нужно было нажать, какой рычаг потянуть, чтобы открылся потайной ход. Юнги знает, что в его комнате можно вытащить одну дощечку в полу, и там будет его секретный семейный альбом, а на фотографиях запечатлены самые счастливые моменты его жизни и жизни дорогих ему людей. На одной из них есть Кюджин, стоящий в очереди в кафе ему за зефиром. Юнги фотографировал это, сидя в машине, стараясь успеть запечатлеть момент на плотной бумаге, где Кюджин вёл себя как брат. На другой — его папа, совсем юный, в возрасте двадцати лет. Живой и счастливый. У Юнги в этом альбоме фотографий столько, что он, вспомнив о нём, готов взвыть от желания найти его и, спрятавшись от всех глаз, пересмотреть каждую фотографию. У Юнги в этом альбоме — его счастье, покой и уют. Там Хэвон готовит ему блины, там Чимин спускается с эскалатора в аэропорту: счастливый и изнеженный… И Юнги замирает, грубо сжимая плечо Феликса, который всё замечает, но не реагирует, продолжая улыбаться, пока они идут вдоль аллеи. Впереди — в просторном дворе — много людей, разодетых и прекрасных, они стоят за высокими столиками, обёрнутыми в белые скатерти. На каждом — вазы с алыми розами, гора еды и алкоголя. Юнги туда не смотрит даже. Он, потупив взгляд, следует за Феликсом, а тот, улыбаясь, цедит сквозь зубы: — В руки себя взял, — но Юнги его не слышит. Все лидеры ПанСаРейха рыщут по миру в поисках младшего сына Мин Джоёна, а его фотография, подписанная с другой стороны, в доме Ким Намджуна — главного ублюдка — под половицей. И Юнги едва может дышать. Он чувствует, как паника одолевает его, ещё чуть-чуть и он начнёт трястись. Глупец. Какой же глупец. Люди снуют в округе, приближаются с каждой секундой к ним поближе, идут навстречу, и Юнги прикрывает глаза, терпеливо считая до десяти. Делает шаг за шагом навстречу своему собственному очередному падению и распятию и с каждым моментом думает-думает-думает. В мыслях и переживаниях себя закапывает. Глаз с выложенного узорчатой плиткой тротуара не поднимает, смотрит только себе под ноги, прекрасно понимая, кто где тут стоит. Может глаза закрыть и весь вечер их не раскрывать, но точно знает, что Ким Намджун со своими приспешниками будет стоять на балконе, с бокалом дорогого алкоголя. Что стоит Юнги дойти до центра сияющего гирляндой сада, как музыка замолкнет, люди перестанут шептаться, а Ким Намджун, как нынешний президент начнёт говорить свою речь. Как и отец когда-то. И Юнги от этих повторений судьбы тошнит. От лицемерия Намджуна его тошнит. От того факта, что ничего не поменялось, тошнит. «Пора дать изменениям волю», — так сказал Хосок в ту ночь. Но изменений никаких не произошло. Дети как погибали, так и погибают. Диктаторы как стояли на балконе с алкоголем в одной руке, а с косой в другой, так и стоят. И так ведь всё и происходит. Живой оркестр замолкают, люди перестают шептаться. Юнги глаз с пола не поднимает. Видел такое сотни тысяч раз, смотреть снова желания не имеет. Всё как было, так и осталось. На банкетах в честь победителей собираются многие высокопоставленные люди. В первую очередь, чиновники, у которых денег и связей столько, что можно было лишь о подобном мечтать. Сейчас, как обстоят дела, Юнги не знает. Власть сменилась резко и слишком сумбурно: прошлых чиновников казнили, либо держат в плену до сих пор. Быть может, некоторых даже пытают. Но на банкетах были не только они. На каждом из них всегда присутствовали прошлые победители, поэтому Юнги начинает дышать хоть на толику, но куда спокойнее: Бэкхён также должен быть где-то здесь. На мгновение хочется поднять глаза и поискать его среди толпы, что Юнги и делает, моментально сожалея об этом. Вот, что значит было поменяться местами. Юнги смотрит на маленьких детей, выглядывающих из-под одежд своих родителей, те в ответ глаз своих не отрывают, любуются им и не понимают вовсе, что происходит. Дети, родившиеся в дистриктах, теперь являются детьми Капитолия, они ни в чем не нуждающиеся, в защите — тем более. Люди здесь разодеты во все ткани и цвета мира, едят и пьют так, как никогда доселе. Празднуют свою победу. Празднуют поражение Юнги. И это так сомнительно сказано, ведь Юнги победил. Но собрались они все здесь, чтобы лично лицезреть всё то, что осталось от былой власти. А от неё осталось лишь двое. Один — униженный, убитый, распятый на глазах всего мира. А второй непонятно где. Либо в бегах, либо мертвый — Юнги не знает. — Юнги, Юнги, Юнги… — слышит своё имя, произнесённое довольным протяжным голосом. Поднимать глаза на этого человека не хочется, но выбор не велик. Особенно тогда, когда Феликс снова его незаметно для всех пихает в бок. Ким Намджун с их последней встречи внешне не изменился. Всё такой же сильный и мощный на вид. Военную форму он сменил на костюм из дорогущей ткани, наверняка, от известного дизайнера, а темные волосы у него зачёсаны назад. Юнги всё молчит: смотрит в чужие бесстыдные глаза, анализирует то, что в них видит. Между отцом и Намджуном разницы больше никакой нет. — Я смотрел эти игры, было занимательно, — улыбается альфа, забирая у подошедшего официанта два бокала шампанского и подавая один омеге. Вокруг них собрались все остальные гости, но вмешиваться никто не спешит: все, затаив дыхание, наблюдают за встречей бывшего принца и нынешнего короля. Разница в их ауре, в их силе и положении видна любому глазу. — Конечно, это печально, что они прошли так быстро. Но ты нас не вини, это ведь были первые игры, дальше — лучше. Я уже нанял новых распорядителей, на следующих мы уж постараемся, — продолжает говорить Намджун, Юнги же всё ещё молчит. Душа вся наизнанку от его слов, а мир перед глазами плывёт всё сильнее. Ким, видя его рассеянное состояние, всё же кидает туз из рукава: — Быть может, через пару лет устроим квартальную бойню и ты сам снова прочувствуешь игру с более захватывающими испытаниями. И рука, держащая бокал, от нахлынувшей на него тревоги и страха разжимается. Он на упавший напиток даже не смотрит, как и Намджун, взгляда с него не сводящий. Юнги поджимает губы, ладонь в кулак сжимает и слишком хорошо чувствует, как ногти вонзаются в кожу. Ровно за секунду в его голове происходит целая цепочка мыслей, которую он полностью анализирует сплошь и до, а после на одном выдохе проговаривает то, что, по мнению каждого, не должен был: — Конечно, у вас ведь опыт длиною в семьдесят с лишним лет. Такое не пропьешь. Удивительно вообще, как вы умудрились настолько плохо всё организовать, ведь сами каждый год участвовали. О, он определенно точно не должен был это говорить. Юнги сам не понимает, как он пришёл к такому выводу, но по тому, как помрачнел взгляд альфы напротив, как сильно его ущипнул побледневший Феликс и как громко замолчали окружающие его гости банкета, он всё же да… он пришёл к выводу, что должен был молчать. Далее всё как в тумане. Феликс, начавший громко смеяться и переводить тему, увлекает мужчину в диалог, а Юнги, наконец вышедший из омерзительно неприятной беседы, был моментально окружён людьми, которые только его и ждали. Ворох вопросов, болтовни, комплиментов — он внимания не обращает: взглядом ищет хоть кого-то, за кого сумеет уцепиться и, невероятно, но он видит тех, кого видеть не желал до конца жизни. Он только разворачивается, чтобы поскорее вовсе удалиться с банкета, только собирается зайти за деревья, чтобы после скрыться в саду, как его окликают: — Юнги! Порой кажется, что Господ над ним смеётся. Потому что позади к нему неспешно подходят Хосок со своим мужем — Лукасом. И оба сверкают так, как звезды на небе. Красиво и ярко. Чем ярче звезды сияют, тем быстрее и умирают. Юнги их обоих знает слишком хорошо. С самого детства был рядом с ними, Хосок вечно зависал у Кюджина, а Юнги любил чаёвничать с Лукасом — слишком добрым, наивным и милосердным. Детство было окутано ими, оттого видеть их сейчас странно, яростно, непривычно и самое главное — это вызывает гнев и злость, а её Юнги в себе не приветствует. — Как я рад, Юнги, что ты смог! — Лукас атмосферу считывать не умеет от слова совсем, Юнги это знал всегда, поэтому был готов: он моментально выдёргивает руки, которые омега схватил ради оказания поддержки. — Юнги… — Мы не в тех отношениях, чтобы вести беседы, — голос его пропитан яростью, а в глазах — не прикрытая ничем злоба и ненависть. — Я не готов разговаривать с предателями, — почти шипит, брезгливо оттряхивая руки от фантомного прикосновения чужой руки. На Лукаса притом даже не смотрит, лишь испепеляет взглядом только Хосока, что стоит чуть позади них. Он расслаблен, к таким нападкам от Юнги был готов и отныне всегда будет. Потому что помнит, какой нож и с каким остервенением он вонзил в его спину. — Мы просто хотели поздравить с победой, — печально вздыхает Лу, пока Хосок всё же подходит и приобнимает мужа за талию. — С победой ли? — истерично смеётся Мин, но всё же старается быть потише, потому что людей вокруг всё ещё много. И те смотрят, глазеют, не смеют оторваться от того, как один встретил другого: один друг предал другого. Один теперь на вершине, второй — уничтожен. Юнги подходит ближе, видит, как миротворцы настороженно к нему приближаются, но не останавливается: — Вы омерзительные, вы оба, — тихо шепчет, но и Хосок, и сжавшийся Лукас слышат хорошо. — Один предал, второй притворяется тупым и делает вид, что ничего не понимает. А третий где? Тэхён в глаза мне посмотреть не хочет? Всегда знал, что у чертенка совесть на толику больше вашего, — хмыкает, а после видит, как в глазах напротив загорается то, чего так ждал. — Злишься? На что, Хосок? — Не устраивай сцен, не будь ребёнком, — грозно проговаривает Чон, кивая миротворцам, что всё в порядке. — Я и есть ребёнок, Хосок, мне и двадцати нет, — смеётся Юнги, а в смехе горечь и желчь в обнимку пляшут танцы. — Ты злишься, потому что про тебя и мужа правду сказал? — уже шепчет тихо, почти Хосоку в лицо. — Замолчи, Юнги, я больше предупреждать тебя не буду, — Хосок себя на тонкой грани ощущает. Между правдой и ложью, между гневом и мыслью, что себя надо держать в руках. Но прекрасно понимает, что дальше Юнги говорить нельзя. Юнги этого пережить наверняка не сможет. Победил на играх, умрет на банкете в честь победы на играх. Так и будет, если продолжит то, что начал. — Или на то, что про Тэхёна заикнуться посмел? — О, Юнги, да ты в отрыве сегодня, как я погляжу! Переполненный язвительностью и яростью Юнги не замечает, как его за руку обхватывает кто-то, кто совсем не боится Чон Хосока, сейчас способного спокойно нажать на кнопку выпуска ядерной бомбы. Бён Бэкхён улыбается ярко, так, будто не видит перед собой двух сцепившихся львов и овечку между ними в лице Лукаса, который сейчас вот-вот и даст волю слезам. Позади Бэкхёна остановился ещё один из компании тех, кого Юнги в жизни видеть бы больше не хотел, но он в очередной раз понял, что Господь его не любит. Пак Чанёль в знак приветствия кивает Хосоку, тот моментально остывает и приветствует товарища в ответ. Атмосфера вокруг них моментально прекращает быть смертоносной, и Юнги, который больше не может выплескивать гнев и злость, копившиеся в нём столько месяцев, снова чувствует себя разбитым. — Тебе бы, Хосок, сходить до Тэхёна прогуляться, — продолжает улыбаться Бён, старательно игнорируя всю недоброжелательность вокруг. — Он, по-моему, уже пятый бокал выпивает, смотри, как бы не попал в неприятности. И Чон кивает, что-то шепчет мужу и отходит от них в сторону бара, вокруг которого людей слишком много. Вскоре его уже нет в поле зрения. Лукас, который мнётся пару секунд рядом с ними, не смеет поднимать глаза на Юнги и тоже прощается, уходя в противоположную от мужа сторону. — Ну и зачем тебе в один вечер приспичило всем лидерам нахамить? — тут же снимает улыбку с лица Бэкхён и рывком разворачивает к себе побледневшего омегу. — Сначала Намджуну невесть что сказал, потому Хосоку! Вон, смотри, Чанёль тоже тут, — пальцем тычет рядом с ними стоящему мужчине в грудь. — Хочешь, вообще себя закопай и ему пару ласковых скажи, давай, я тебя спасать не буду, — плюётся сарказмом Бэкхён, пока Чанёль закатывает глаза и отходит от них на пару метров, давая им наговориться. — Чонгука встретишь, что сделаешь? Хукнёшь его? На лопатки уложишь? — альфа, услышав это несмотря на расстояние между ним и омегами, хмыкает. Юнги, жуя нижнюю губу, опускает глаза вниз. Закапывать самого себя перед Бэкхёном, который старательно его спасает, хочется не очень сильно. Он вспоминает дыхательную гимнастику, дышит глубоко и про себя считает. Благодарен Бёну, что тот теперь молчит и даёт ему время прийти в себя. И, когда заканчивает и снова берёт себя в руки, наконец проговаривает: — Прости, — шепчет тихо, стыдливо прикрывая глаза. — Я не думал, что так отреагирую на встречу с ними. Мне раньше казалось, что я справлюсь. — Оно и понятно, — пожимает плечами омега и делает глоток шампанского, подхватив бокал у проходящего мимо официанта. — Не выделяйся весь вечер, затеряйся в саду как-нибудь, надейся, что они про тебя забудут хотя бы на сегодня. И оба прекрасно понимают, что это чушь. Банкет, в честь него и организован. Как его забудут?

***

Шторы прикрыты и в комнату не пролезает свет от луны и гирлянд. Здесь просторно, темно, а в воздухе витает тяжелый запах желания и похоти, что окольцовывает двух, распаляя всё больше. Особняк действительно поражает своей красотой, а каждое помещение — отдельный вид искусства, в котором видно, как усердно и кропотливо старались мастера. Намджун чертовски своим новым местом жительства доволен. Оттого, когда он запрокидывает голову к потолку и видит расписной потолок и великолепную люстру, он и вовсе забывается. — Вы уж так не переживайте, я с ним справлюсь, — томно проговаривает Феликс, ласково покрывая бедро мужчины поцелуями. — С ним я так устал, а Вас увидел — мне полегчало… — носиком трётся и почти мурлыкает, елозя на полу в разные стороны. — Я по Вам так соскучился, мой господин. — Займись делом, у нас мало времени — приказывают ему, и он послушно кивает, поднимая взгляд и изучая сильную и могучую шею того, кто на него обратил внимание. Феликс уверен, он у Ким Намджуна не один, но в этой комнате они сходят с ума вдвоём. Поэтому он тут же дрожащими руками принимается расстёгивать кожаный ремень, за ним — пуговицы и ширинку, а после с наслаждением закатывает глаза, когда губы вмиг окольцовывают член альфы. Феликс, если честно, собой чертовски гордится, когда Намджун шумно выдыхает воздух, он видит, как этот мужчина двигает бедрами ему навстречу, чувствует, как сильные пальцы впутываются в его волосы. О, он так старался над своей причёской, но будет так рад, если Намджун ему её испортит, что альфа и делает, накручивая его волосы себе на кулак и через секунду толкаясь глубже, так, чтобы омежий милый и ровный носик впечатался ему в лобок. И Феликс скулит от восторга. Любит ли его? Не так и важно. Есть ли у него связь с нынешним президентом и одним из самых властных мужчин мира? Это и есть суть всего. — Я хочу, чтобы ты за ним следил, — хрипит альфа, хватая Феликса за голову и насаживая на свой член, заставляя того сглатывать и пропускать его ещё глубже. — Мне всё равно, делай, что хочешь с ним, понадобится — истязай, не поможет — так тронь тех, кто ему дорог, хоть тех детей из дистрикта покалечь или убей, — Намджун опускает взгляд вниз на поплывшего от грубости и желания омегу, видит, что тот слушает не так внимательно, как альфе бы хотелось, и даёт ему лёгкую пощечину, от которой Феликс, кажется, плывёт ещё больше. — Ты меня слушаешь, мальчик? — отодвигается и смотрит, как омега с шумом сглатывает, тянясь за ним сразу же. — Феликс. — Да, да, я слушаю, — кивает омега много раз, облизывая губы. — Следить, если не будет слушаться, то принимать меры. — Да, правильно, — Намджун улыбается и поглаживает ластящегося к нему омеге по щеке. — Ты молодец, — и снова они возвращаются к тому, с чего начали. Комната заполняется характерами звуками, тяжелыми вздохами мужчины и поскуливаниям Феликса.

***

Юнги уже ничего не понимает. Он потерянно оглядывается по сторонам, но ничего не узнаёт. Это та земля, на которой он вырос, на которой всё его детство прошло. Куда ни глянь — воспоминания тут же поглотят целиком и полностью, и Юнги смотрит, глаз отводить не смеет. Всё под руководством Ким Намджуна здесь изменилось, он свой дом не признаёт. Общество — прогнившее, испорченное — оно как было таким, так и осталось. Люди радовались смертям детей, улыбались, узнавая о том, как дела обстоят в дистриктах, а сами же объедались пирожными. Им до жителей дистриктов не было дела. Однажды Юнги, занимаясь историей, прочёл одну фразу, некогда сказанной Марией-Антуанеттой: «У них нет хлеба? Пусть едят пирожные». Тогда, будучи мальчишкой, ещё ребёнком, он ярко осознал, как близок смысл этой фразы к их реальности. У жителей дистриктов нет хлеба. Капитолийцы советовали есть пирожные. Юнги почти от удушающей его истерики смеётся. Он жмурит глаза, прикусывает губы, делает всё, чтобы это состояние, уже столько месяцев его не отпускающее, наконец прошло, но никак отрезвить себя не удаётся. Затерявшись в огромном саду, он опускается на землю, тяжело дышит, морально себя истязает, хоронит. Хочется повеситься, хочется на атомы распасться, чтобы никто его не трогал, чтобы с ним не разговаривали, чтобы никого из людей больше не видеть. Нужно испариться, исчезнуть, сделать всё, чтобы снова обрести свободу. И слёзы всё же льются. Крупными прозрачными каплями стекают по исхудавшему лицу, портят макияж, над которым так хлопотали Кая и Феликс, портят внешний вид, делают и хорошо, и больно одновременно. Слёзы — это признание, что тебе нехорошо. Это белый флаг, это крик о помощи, который Юнги себе никак позволить не может. Помощи нет, союзников — тоже. Это конец для его жизни, громкий и позорный, за которым оставшийся мир с удовольствием наблюдает. Невероятное поражение в бессмысленном бою. Тот, кто всегда был против насилия и жестокости, стал жертвой насилия и жестокости. Словно воплощение божества, растерзанного животными, подвешенного на кресте для всеобщего развлечения. Юнги, почти рыдая, закрывает себе рот рукой, чтобы не взвыть, и так и сидит на земле, почти свернувшись калачиком. Даёт себе наконец волю прочувствовать, понять, осознать, в каком он отныне дерьме находится, где единственный вариант — наложить на себя руки. До того, как его продадут какому-нибудь негодяю, чье единственное достижение будет отныне и навсегда — иметь бывшего принца. И, Юнги знает, иметь во всех смыслах. Он резко опрокидывает голову назад, убирает руку с губ и глубоко вдыхает. В Капитолии звезды по ночам светят ярко. В дистриктах совсем по-другому, там заводов много, небо всё заполнено загрязненным дымом, отчего и красоту всю не видно. Здесь — иначе. Здесь небо яркое, оно сияет, им наслаждаться можно. И Юнги, глаза широко раскрыв, продолжая безмолвно лить слёзы, им наслаждается. Продолжает неотрывно за звездами наблюдать, довольствуется тем, что хотя бы чуть-чуть, но имеет. Влажная от постоянного поливания трава липнет к коленям, а костюм, который он смело назовет тряпкой, никак не спасает. Пальцы его дрожат, вцепляясь в землю — последнюю для него опору. Юнги смотрит и смотрит, не обращает внимания на сжимающееся от рыданий горло, пытается дышать ровнее, отойти от состояния истерики, но каждый рваный вдох выходит с хрипом. Слезы продолжают течь, застилая глаза пеленой, но звёздное небо видится всё еще хорошо — ярко, красиво, далеко. Юнги делится своей болью там, где никого, где земля — опора, а небо — единственное, что красит отныне его существование. Он там, где больше никого, где ни поддержки, ни союзников. Там, где убийственная горечь сжигает его изнутри, а снаружи — сплошное одиночество. И вдруг — посторонний звук разрезает тишину, которую Юнги делил между собой и звёздами. Звук чужой, душу леденящий. Аплодисменты. Резкий хлопок вдребезги разбивает его тишину. Потом ещё один. И ещё. Юнги почти не шевелится, боится посмотреть на того, кто его одиночество разрушил, и даёт самому себе время на то, чтобы с силами собраться. Слёзы моментально прекращаются, но Юнги знает, человек этот был всё время безмолвным зрителем его личным моментом, которым он ни с кем делиться не собирался. Человек в стороне продолжает аплодировать, но всё ещё ничего не говорит. Даёт омеге время вернуть на лицо маску, позволяет возвратиться к хладнокровию, чтобы дальше продолжать отражать удары. А Юнги уверен, человек этот наносить удары будет. Он замирает, прикрывает глаза, позволяет себе проститься с моментом, когда мог вдоволь порыдать. Ему нужно срочно собрать остатки сил, стереть с лица отчаяние, повернуться и встретить незваного гостя, посмевшего так легко и просто разрушить его личную трагедию. Когда омега медленно оборачивается, то искренне надеется, что если он шею повернет еще чуть-чуть, то она сломается и лицезреть это ему отныне не придётся. Стоит глазами найти того, кто аплодировал ему и его моменту слабости, как внутри всё сжимается. — Ты бы так много не плакал, а то рискуешь застрять здесь навсегда. В саду темно, свет падает только от ярких звезд и недалеко висевших гирлянд на деревьях. И мужчина смотрит, отворачиваться не смеет. Парень перед ним весь в блёстках, на лице его жемчуг прилеплен, а тот свет отражает так, что, альфе на миг кажется, перед ним сам ангел. Картина явно на миллион. Чон Чонгук сидит, раскинувшись на скамье так, словно весь этот огромный сад, ночь, да и сама жизнь принадлежат ему. Юнги кажется, что это нереально, потому что вмиг нависшая над ним аура давит настолько, что дышать теперь тяжело. Ему словно дают время на ознакомление с его самым страшным врагом, поэтому он и смотрит, глаз не отрывая, изучает. Так поступает и мужчина. Оба молчат, друг с друга взгляда не сводят, и Юнги видит его как впервые. Тот — первый раз, когда этот же альфа его пристрелил, он почти не считает. Тогда времени осмотреть того, кто кровь его пролил, он не нашёл. Во второй раз о нём Юнги и не думал. Смотрел на повешенных отца и брата, на Чонгука внимания не обращал. Своим лишь горем поглощён был. Сейчас их третья встреча. И она не должна грозить Юнги пулей в его теле. Да и он уже потерял всех, кого любит, а младший брат спрятан, и никто его не может найти. Юнги не о чем переживать. Фигура мужчины казалась невероятно огромной — широкие плечи, высокий рост, плоть, созданная не для боя, а для того, чтобы одним своим присутствием подавлять и уничтожать. Альфа в костюме тройке, он в нём безупречен, а волосы зачёсаны назад. Лицо у него — красивое до безобразия, оно правильное, оттого и устрашающее. Резкие скулы, сильная линия челюсти, губы, растянутые в коварной улыбке. Так и сидит, расслабленный абсолютно, в тени под листвой деревьев. Наблюдает, глаз не сводит. Так, словно в театре. Театре силы, красоты и ужаса. Аплодирует чужому отчаянию, как изысканному представлению. Юнги себе не позволяет больше сидеть на коленях перед ним. Он, сжимая в пальцах мокрую траву, поднимается медленно, почти шатаясь в разные стороны. Лицо у омеги всё ещё искривлённое из-за никак не отступающей истерики, но он упрямо сжимает челюсть и смотрит на того, кто, спустя время, снова хлопнул в ладоши. — Мои поздравления, — произнёс альфа, лениво похлопывая и останавливаясь. Он был похож на зверя, которому нравилось смотреть на предсмертные хрипы добычи. Голос его глубокий, ровный, не предназначенный для ничего другого, кроме издёвок. — Ты сделал то, чего другие тринадцать не сумели. Выжил. И омегу эти слова ударяют так, будто Чон Чонгук только что снова в него выстрелил. — Поздравляешь? Ты? — хрипит, а на душе ледяные глыбы его оставшегося спокойствия трескаются. — За что? За то, что я остался стоять там, где дети замертво падали? За то, что я отныне — живой трофей, выставленный здесь на торг? Мужчина чуть склонил голову, прислушиваясь к словам парня, а губы его дрогнули в ядовитой улыбке. Он не отвёл взгляда, правила морали и поведения Чонгуку чужды, напротив — смотрит пристально, смакует каждую искру разочарования и горечи на красивом лице. — Именно. И над ним насмехается — Юнги это чувствует, ощущает каждой клеточкой тела. — Ты редкость, приз, трофей. Что из этого тебе нравится больше? Ты скажи, так обращаться к тебе и буду, — говорит тихо, но омега его хорошо слышит. Слышит и чувствует, как слова эти на его сердце тяжёлыми камнями укладываются. Ещё чуть-чуть и Чон Чонгук руки на его шее сомкнёт. — Я не вещь, — головой в разные стороны мотает, говорит не Чонгуку, а самому себе. — Я не принадлежу кому-то, я свободный человек. — Нет, — произносит Чон почти мягко, ласково. А во взгляде пляшут дьяволы. — Ты не вещь, ты куда больше. Ты — символ. Альфа замолчал, как и сам Юнги. Оба позволяют словам осесть в душе друг друга. — А символ, — наконец продолжил он. — Всегда принадлежит толпе. Чонгук откинулся на лавку, сцепив пальцы в замок и внимательно изучая замолкнувшего омегу. И снова заговорил, совсем тихо, почти делясь сокровенным: — Ты знаешь, кто такая Кармен? — спросил он, и в тишине сада, где кроме них никого нет, вопрос этот прозвучал почти интимно. — Это героиня оперы, наверняка тебе знакомой. История о женщине, чья свобода была её сущностью, дыханием. Я её посмотрел совсем недавно, буквально на днях. До этого не мог — сам понимаешь, в дистриктах оперы не ставят. Юнги замер, ощущая, как каждое слово Чонгука прошибает его насквозь. Эта разница между ними его убивает. Чонгук чувствует себя как рыба в воде, ему спокойно, он говорит почти мягким тоном, но режет омегу без ножа. Юнги хочется отмахнуться, закрыть уши, закричать, развернуться и уйти, но он знает: голос альфы за ним последует и услышать это ему всё равно придётся. — Кармен, — продолжил он, а глаза альфы почти горят огнём, смешанным с ненавистью к нему, в полумраке, — была символом свободы, которую никто не смог сдержать. Для неё общество и его рамки были лишь шумом. Вот она — свобода, о которой ты говоришь, о которой ты грезишь. Омега почти не дышит, ему и эта базовая функция организма стала недоступной. Слово «свобода» в его сердце врезалось словно нож, потому что они оба здесь понимают, что отныне о свободе ему и не мечтать. И именно поэтому Чонгук издевается. Альфа наклонился вперёд, улыбка стала его совсем нежной. — А ты… — произнес он, смакуя каждое своё слово. — Ты для меня теперь Кармен. Ты — тот, кто мечтает быть свободным, но этой самой свободы ты никогда не коснёшься отныне. И слова эти обрушились на Юнги подобно приговору. Окончательному и далее для оспаривания не подлежащему. Казалось, что далее любое его движение сломает омегу окончательно, но всё же он от Чонгука глаза отводит. Больше смотреть на него сил попросту нет. Он делает последнее, на что способен — поднимает голову вверх. Находит звёзды — всё такие же яркие, красивые, далёкие. Звёзды по сути своей никому не принадлежат. Ни толпе, ни Намджуну, ни Чонгуку. Свободные. И Чонгук оглядывает его внимательно. Знает, что задел. Знает, что стрелял на поражение, поэтому и наслаждается чужой болью, вызванной благодаря его словам. Видит в нём совершенную картину, трагическую — да, но от этого она и становится в тысячи раз лучше.