PanSaRahe

Диссоциация — психический процесс защиты мозга, в результате которого человек начинает воспринимать происходящее с ним так, будто оно происходит не с ним, а с кем-то другим.

Юнги всегда думал, что жизнь у него будет лёгкая. Так вышло, что всё было преподнесено на блюдечке. Да, семья у него всегда была не лучшей. Отец — тиран во всех смыслах: и в политике, и дома схватить за шею и дать пощёчину запросто мог. Старший брат хоть и бывал временами мягок, но и от отца далеко не ушёл. В народе говорили: к власти придет Мин Кюджин, и беды не миновать. Жесток, амбициозен, коварен, но домой всегда приносил немного зефира. Юнги помнит этот зефир на вкус — Кюджин покупал его в центре Капитолия, тот на вкус чертовски сладок, Юнги всегда щурился, когда жевал любимое лакомство, но эти мгновения ценил. Альфа всегда за ним следил, чтобы Юнги с зефиром не перегибал из-за аллергии, но всё же хотя бы раз в неделю тащил домой небольшие контейнеры. Мин Кюджин был жестоким ублюдком и засранцем, будущим диктатором и тем, кто укрепил бы тоталитаризм, но Кюджин был на стороне Юнги всегда, даже тогда, когда отец этого не понимал. Юнги любил свою семью. Она у него была своеобразная, но он её всем сердцем любил, готовясь похоронить все свои принципы ради родных, что пошли по настолько кривой дорожке. Юнги любил и любит Чимина. Так сильно, что всё готов отдать лишь бы узнать, как он, где он, ранен ли, счастлив ли? Юнги очень скучает по Хэвону. Тот заменил ему папу, тот был всегда рядом, всегда поддерживал, всегда указывал на ошибки и всегда защищал. Юнги как никогда нуждается в защите. Он — слабый цыпленок, которого посадили в клетку со львами, что рычат, скаля клыки. В их глазах Юнги видит ненависть, жажду отмщения и крови. Юнги под этим взглядом задыхается. Ему плохо. Плохо так, что хочется забиться в угол и скулить. Он — единственный человек в стране, на ком можно сорвать гнев. Ему не так много лет, он ещё ребёнок, он не чувствует той силы и мудрости, которая, как обычно в книгах и фильмах говорят, приходит с тяжёлыми испытаниями и ответственностью. Юнги пережил эти тяжёлые испытания, его душа прогнулась под ответственностью, но он всё ещё ощущает себя ребёнком, которому в страхе, панике и тревоге тяжело дышать. Этот внутренний ребёнок задыхается, рыдает, раздирая ногтями шею, но бороться дальше отказывается. — Ты проснулся? Раздаётся словно по ту сторону толстого купола, но Мин всё слышит, отказываясь открывать глаза, продолжая жмуриться и крепко сжимать ладонь в кулак. В голове внезапно тихо, больше никаких крушений и огромных волн, накрывающих с головой, но от этого только хуже. Он остался один на один со своими мыслями, договориться с ними не получается, те накатывают на него жёстко и хлёстко, полностью закапывая. — Вижу же, что проснулся. Он, его мысли и Феликс Ли. — Знаешь, я так и знал, что этому ублюдку нельзя верить, с самого начала слишком подозрительным казался, рад, что ты его грохнул. Омега с шумом выдыхает, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. Ему невыносимо. В голове всё взрывается, и Юнги распахивает глаза, резко вскакивая с мягкой кровати и хватаясь за виски. Он всхлипывает громко, тяжело дыша. Ему невозможно больно, потому что он понимает: это не грохот, а звук прогремевшей пушки. — Эй, ты в порядке? — Феликс встревоженно подскакивает с кресла, которое поставили рядом с кроватью. Он моментально оказывается рядом, видит, как тело перед ним трясётся, но ничего поделать не может — к Юнги сейчас прикоснёшься, и тот рассыпется. Феликс зажимает кнопку вызова врача, аккуратно подхватывая омегу за запястья, лишь бы тот себя не покалечил. «Кажется, всему миру интересно: девственник ли наш принц?» Юнги рычит, крепко сцепив зубы, чувствует кровь во рту, но не думает, откуда она, лишь продолжает метаться в стороны. Ему отвратительно. «Тебя разве не возбуждает осознание, что весь мир сейчас смотрит на нас, а?» — Стой! Стой! Остановись! — он плачет навзрыд, не видя светлую комнату, не видя Феликса. Перед ним — густой лес, Кимсу, яркое голубое небо без облачка, а в ушах — шум реки и звук рвущейся одежды. Его одежды. На играх всегда солнце застилалось тучами, словно Боги не желали смотреть на бесчинство, что творили люди. Но в этот раз всё было иначе: солнце светило ярко, так, что Юнги на него смотреть не мог, боясь ослепнуть. И от этого ему хочется смеяться громко, так, чтобы смех дал ему чувство облегчения, которое слёзы и крики дать ему не могут. — Он не в себе, вколите ему что-нибудь, ну же! Боги сами желали посмотреть на час расплаты. Юнги кричит громко, отбиваясь от чужих рук, не видит врачей, видит лишь Кимсу, который хватает его за шею, прижимая к себе ближе, так, что хочется кожу с себя содрать, лишь бы не касаться, лишь бы не ощущать и не чувствовать. Юнги вместо укола и иглы чувствует чужой член в себе, разрывающий его изнутри до крови, а вместо успокоения — страх и панику. Она накрывает его моментально, стоит лишь вспомнить, чем всё закончилось. А закончилось всё плохо. Юнги себя похоронил. Но ребёнок внутри всё ещё плачет, сжимаясь в комок, отказываясь верить. Ведь ребёнок этот слишком чётко осознает всю ненависть, направленную на него. Ребёнок этот потрескавшимися губами безмолвно проговаривает: «Я не виноват. Я не хочу расплачиваться за грехи предков. Я не виноват». Юнги часто и тяжело дышит, мальчик не чувствует абсолютно ничего, кроме пустоты, тревога пропала, а слёзы уже высохли. Он понимает, что рядом с ним всё ещё Феликс Ли, когда оглядывает комнату, в которую его поместили. Она светлая, вся в бежевых тонах, просторная и ничем не выделяющаяся, оттого чувство дискомфорта на толику, но пропадает. Он крепко поджимает губы, чувствует, как память отказывается воспроизводить то, что случилось на играх, и внезапно расслабляется.

***

— Ты проснулся? Снова повторяет вопрос Феликс, и Юнги переводит взгляд на него, даже не представляя, как он сейчас выглядит. Понимает лишь одно: он в пижаме и прикован к кровати наручниками. — Без этого было никак, — пожимает плечами Ли. — Ты приходил в себя четыре раза и каждый раз бил себя и царапал шею, вопя и плача. — Я ничего не чувствую, — шепчет совсем тихо, и Феликс нагибается, чтобы слышать покалеченного омегу лучше. Тот охрип, и разговаривать — непосильная задача для него сейчас. — Ты кричал истошно, естественно, сорвал голос, это пройдет, как только выпьешь лекарства. Феликс аккуратно приподнимает его голову, поднеся ко рту омеги стакан с тёплой жидкостью, пахнувшей мятой и чем-то шибко медикаментозным. Их мир — это мир прогресса, где медицина может исправить всё: от шрамов до клеток. Разумеется, если у тебя есть деньги, способные оплатить дорогостоящие операции. Несмотря на катаклизмы, на уничтоженные и затопленные материки, общество продолжает развиваться во всех направлениях, улучшая технологии и ведя мир к лучшему. «Лучшее» для мира — поглощение и управление. — Я приказал убрать твои шрамы, — Ли откладывает пустой стакан и удобно располагается в кресле. Юнги на него не реагирует, смотрит в потолок и чувствует, как к телу возвращается чувствительность, но эмоций как не было, так и нет. — И тебя промыли, дали всё нужное, чтобы семя не дало свои плоды, так что просто забудь об этом. «Просто забудь об этом». Феликс говорит так, будто то, что случилось на арене, сущий пустяк, не требующий переживаний и внимания, и это выводит из себя моментально. Юнги чувствует лишь раздражение и не может с этим ничего поделать. Он пережил кромешный ад, но никого, кажется, это не волнует, потому что «заслужил». Был рождён в семье ублюдков и получил по заслугам, получил то, на что его предки нарывались больше семидесяти лет. — Прочь. Феликс не спорит, лишь пожимает плечами и встаёт. Не то, чтобы его всё это волновало, но забота о победителе из его дистрикта — его прямая обязанность. Юнги отныне звезда, он победитель Голодных игр, и деваться им всем теперь некуда: Феликс должен быть рядом с ним на всех мероприятиях, должен следить за тем, чтобы Мин выглядел как с иголочки, и делать всё, чтобы тот нравился публике. Из Мин Юнги — павшего Принца Капитолия — сделать любимца Пандоры вряд ли выйдет в силу обстоятельств — публика просто его не примет, но постараться всё же стоит. Феликс уже около двери, но разворачивается, смотря на бледное тело на кровати, что так и не двигается, пялясь в потолок. — Даю тебе полтора дня на восстановление. Потом мы поедем в тур победителей, а после вернёмся в Пандору на банкет, постарайся прийти в себя, тебе же лучше, если будешь держать себя в руках. Голодные игры закончились, а игры на выживание продолжаются. Юнги его дальше не слушает, а Феликс выходит: разговаривать с полностью уничтоженным человеком и проводить терапию в его планы не входило, для этого у каждого Победителя есть свой психотерапевт. Если так подумать, то Победители действительно начинают свою жизнь с нуля после игр: им строят великолепный дом в их дистрикте, ежемесячно переводят невероятно огромные суммы на личный счёт, они чаще всего становятся любителями Капитолия, толпа каждого из них любит и ценит, но что будет сейчас — неизвестно. Народ Юнги полюбить даже после всего того ада на арене не сможет, но всё остальное остаётся неизменным. Отныне жизнь Мин Юнги будет наполнена роскошью и толстыми альфами, которые захотят впихнуть в него свой член.

***

Бэкхён торопливо идёт по центру подготовки, кивая здоровающимся с ним людям, но внимания ни на ком не заостряя. Центр подготовки — место, где всех трибутов готовили и где Победители после игр восстанавливаются под присмотром всех врачей, специалистов и охраны. Омега плотно сжимает ладони в кулаки в карманах своей яркой вязаной кофты с принтом маленьких овечек и ускоряет шаг. Терпеть сил нет, нужно увидеть мелкого засранца как можно скорее и дать тому подзатыльник. Бэкхён собирается его поддержать. Подзатыльниками, да. Когда в огромном длинном тёмном коридоре раздаётся эхо чужих шагов, Бён замирает. Эту поступь он узнает всегда и везде, как бы шумно ни было. Парень сглатывает, следя за неспешно приближающейся к нему фигурой. Чанёль в неприлично дорогом черном костюме-тройке с зачёсанными волосами выглядит потрясающе, и Бэкхён закусывает щёку, сначала напрягаясь всем своим естеством, а при приближении мужчины, запах которого моментально окутывает его словно мягким пледом, материала и качества такого же, как и вязаная кофточка Бёна, против своей воли расслабляется. Пак выглядит расслабленно и устало, руки также, как и у омеги, в карманах. И, Господь, Бэкхён готов растечься лужицей, но тут же берёт себя в руки, натягивая на личико маску спокойствия. — Милые овечки, — Чанёль хмыкает, останавливаясь напротив Бёна: не на приличном расстоянии, но и не шибко близко. Они видятся только в третий раз, но оставаться вдали больше не в его силах. Первый — был в клубе. Второй — на вручении золотой карты, где собрались все бывшие Победители из дистриктов. Правительство признало отныне всех Победителей неприкосновенными, подарило им черные карты с безлимитным количеством денег и открыло двери туда, где любой из них только пожелает побывать. Бэкхён выискал в своих Голодных играх небольшой плюс. — Сам связал, — пожимает плечами, следя за вытянувшимся от удивления лицом мужчины. Он самодовольно опускает уголки губ, вытягивая руки и разглядывая ярко-голубую вязку с овечками. — И мне ведь свяжешь, да? — альфа улыбается, пальцами касаясь пушистой кофты. Чанёль носит либо военную форму, либо костюмы ручной работы, но никак не вязаные милые вещи, предназначенные либо омегам, либо малышам. И везде есть «но». Если Бэкхён свяжет ему это, он не будет из этой кофты вылезать. — Нет, — смотрит внимательно на их соприкосновения. — И мне пора к Юнги, — опускает руку, собираясь обойти альфу, как его бережно обхватывают за плечо. — Дружба с ним до добра не доведёт, ты ведь понимаешь? — проговаривает тихо, оборачиваясь к омеге и почти шепча ему на ухо. — Не то, чтобы жизнь у меня доброй была, — пожимает плечами, встречаясь с чужим взглядом. И это правда. Бэкхён был малышом, когда умерли родители. Был ребёнком, когда приходилось убегать от разъярённых грузных мужчин, у которых он набрался смелости стащить хлеб. Был сопляком, когда Намджун схватил его за шкирку и отправил пинками извиняться перед продавцами. Ким тогда спас его от неминуемой гибели. Гибели либо от холода, либо от голода, либо от чужих ударов мужчин, у которых он подворовывал себе на хлеб. Или от всего сразу. И Бэкхён был подростком, когда крепко сжимал свою грудь, где сердце билось не «тук-тук», а целое и громкое «тудум-тудум». Чанёль был великолепным тогда, остаётся великолепным и сейчас. И сердце всё также реагирует на него своим «тудум-тудум». У Бён Бэкхёна ужасная жизнь с огромным букетом травм, но в этом букете есть белый нежный цветок, который рос, вял и снова рос, разрастаясь огромным светлым пятном в его жизни. — Но в моей жизни было и кое-что хорошее, — делает шаг в сторону, у него вообще-то лимиты свои есть на времяпровождения с Чанёлем, чтобы не сильно привыкал и не сильно потом страдал, грызя кожу на запястьях. Альфа остаётся позади, смотря Бёну в спину, и тяжело вздыхает, потирая ноющую шею. Он всё откладывал дела, связанные с центром подготовки, но, как узнал, что омега направляется именно сюда, тут же сорвался с места. И дураком себя не чувствует, даже если время, проведенное с ним, это несколько минут.

***

Бэкхён в дверь не стучит, бесцеремонно её распахивая и с каменным лицом входя в комнату. Глаза омеги тут же прилипают к огромной кровати и лежащему на ней Мину, натянувшему на себя одеяло и сжавшемуся в комок. Он на чужие шаги даже не оборачивается. В комнате, которую проще назвать целой квартирой, царит тишина, но ни один из омег не чувствует её угнетающей, она не давит, не заставляет задыхаться в панике и не забирает весь душевный покой. Для Бэкхёна эта тишина спасительная, а Юнги на неё наплевать. И Бэкхён его понимает. Это состояние полной потерянности в пространстве, когда ничего в мире больше не хочется, когда нет ни семьи рядом, ни друзей, ни поддержки. Один против целой системы, против целой страны с жестокими людьми во главе. Бэкхён Намджуна уважает. Бэкхён Намджуна боится. — Знаешь, тебя всё ещё зовут принцем, — старший тихо, стараясь совсем без шума, садится на край кровати и чуть-чуть стаскивает одеяло с головы Мина, боясь, что тот намеревается удушиться. — Юнги. Это «Юнги» было сказано не ради того, чтобы внимание чужое привлечь. «Юнги» — имя человека. Не имя падшего принца, не имя того, кого с вершины спустили, о землю во всех смыслах разбив. В первую очередь, «Юнги» — это человек, это мальчишка, которому и двадцати нет. Его ребёнком запросто назвать можно. За почти век изничтожения дистриктов и голодных игр расплата быть должна. И Бэкхён согласен. Но не согласен лишь с тем, какой она должна быть. Намджун платит монетой за монету. «Глаз за глаз, кровь за кровь, сын за сына». Намджун в жестокой степени прав. Но Бён, смотря на своего хорошего знакомого, уверен быть на все сто процентов отныне не может. Его руки трясутся, а в голове туман. — Я чувствую себя тебе обязанным, ты ведь знаешь? — шепчет, рукой тянясь к чужим спутавшимся волосам. Воспоминания въедаются в мозг, и Бэкхён ничего с этим поделать не может. Он думал, что если поможет Юнги на арене, то расплатится, думал, с победой Мина на Первых Голодных играх всё у него наладится, но сейчас он даже глаз поднять не может. Возможно, он просто должен был дать ему умереть. Эти слова бьют набатом, и Бён зажмуривается, крепче обхватывая чужие волосы. Не собирается причинять боль, хочет лишь держать связь с реальностью, иначе точно улетит, точно погрязнет в своём прошлом, от которого до сих пор только умереть и хочется. — Юнги, всё только начинается, — сам вспоминает, что было после игр, и прикрывает глаза. — Впереди целая церемония, а потом банкет в твою честь. И они его точно устроят, они такое унижение не пропустят. Под «церемонией» понимается путешествие, в котором победитель в течение нескольких недель разъезжает по всем дистриктам и выступает перед толпой. Одет он всегда красиво и богато, его сопровождает личный отряд, менторы, если таковые имеются, и эскорт трибутов. В случае Юнги лишь личный отряд и Феликс Ли — чертовски надоедливый и раздражительный. Бэкхён его не любит, и это у них взаимно. — Юнги, на тебя будут смотреть все твои соратники, те, кто тебе поклонялись, те, кто всё ещё хранят в себе надежду на светлое будущее. А правительство выставит тебя перед ними как свою личную игрушку. Ты будешь одет в одежду ПанСаРейха, будешь представлять интересы ПанСаРейха, ты будешь защищать эти интересы перед своими людьми, и тебя будут охранять люди ПанСаРейха. Эфиры будут транслировать по всему оставшемуся миру, за тобой наблюдать будут все. — Замолчи, — наконец подаёт голос Мин, и Бэкхён вздрагивает, когда его руку сдёргивают и чужая голова снова пропадает под одеялом. — Ты не слабак, Юнги, — напоминает не себе, а омеге. — Ты выстоял на Голодных играх, ты большой молодец, — шепчет, садясь на колени перед кроватью и тянясь рукой к одеялу снова, сдёргивая его полностью. Видит перед собой спину сжавшегося мальчика. — Но война ещё идёт, и пока что заканчиваться она не собирается. — Замолчи, пожалуйста, умоляю, — Юнги прикрывает уши руками. Мысль о том, что он должен восхвалять это государство и гнилую систему перед своими же людьми, полностью разгромленными и уничтоженными этим же ПанСаРейхом, убивает. Эта страна перевернула всё общество, казнила его отца и брата, заставила младшего прятаться где-то на другой части света, а близкого друга отвели от него подальше, и Юнги не уверен жив ли вообще сейчас Хэвон. Юнги думал, что самое плохое закончилось, но теперь живёт один на один со своими мыслями, от которых хочется схватить простынь и перевесить её через люстру. А люстра внимание всё привлекает и привлекает. Юнги часами здесь лежит, смотрит на неё, такую большую и яркую, идеально подходящую, и отделаться от голоса внутри не может. — Потом будет банкет. В твою честь, Юнги, в честь твоей победы, — Бэкхён, резко схватив того за руки и прижав к кровати, нависает сверху и смотрит в потерянные, набирающиеся слезами глаза. — Там соберутся все, понимаешь? Все лидеры будут тебя поздравлять, отвечай улыбкой, не смей и слова им говорить, — Юнги вырывается, мотает головой в стороны и почти что кричит. — Не смей! Хочется расхохотаться. И почему Бэкхён думает, что Юнги будет способен хоть слово им сказать после всего того, что с ним случилось? Будто это бы так легко — пойти против так быстро окрепнувшей системы. Будто бы это так легко сказать слово «нет», когда вся страна против тебя. Будто бы это так легко — отстоять свою честь после того, как эту самую честь вдребезги разбили на глазах у всего мира. Совсем не легко. Юнги не было легко потерять всё. Не было легко смотреть, как рычаг опускают, а вместе с ним — и доски, на которых стояли отец и брат. Не было легко видеть, как их шеи в эту же секунду ломаются. Не было легко осознавать, что его один единственный родной человек непонятно где и жив ли он вообще. Не было легко месяцами мириться с мыслью, что именно его имя достанут из коробки на жатве. Не было легко готовиться к смерти и точно не было легко выиграть игры. Вы, пожалуйста, просто взгляните на него. Он же сам вдребезги. Точно как тонущие корабли. Точно как вселенные, расщепляющиеся на атомы. Вы только приглядитесь и всё увидите.

***

— Вот так вот! — Феликс улыбается искренне, поправляя на нём одежду мрачных цветов траура и убирая в сотый раз видимые только ему складки и пылинки. — Да ты солнышко в подобном стиле! Карэн, милая, запиши в блокнотик, что эта одежда ему идёт, потом гардероб ему соберём! — омега здесь единственный выглядит воодушевлённым. Мин Юнги одет в тёмно-синюю атласную рубашку, а чёрные брюки, идеально сидящие и на талии, и на бёдрах, лишь подчёркивают его худобу. Ему продолжают укладывать волосы, завивая их под феном, а на глаза наносят еле заметные тени. — Нет, дорогая, не перебарщивай! Он должен выглядеть траурно, ведь будет о павших трибутах говорить! Сделай глазки грустными! — командует Ли, а после, засмотревшись на Юнги задумчивым взглядом, всё же произносит: — Хотя он и так выглядит как в депрессии, можно и подчеркнуть глазки, ты права. Милая Карэн, слушаясь главного, всё же мягко просит мальчика прикрыть глаза и кистью проводит по векам, затемняя их. — Юнги, не перебарщивай с грустью, ну же, — и Юнги прикрывает глаза ещё раз, не в силах ничего терпеть. Ему хочется просто уйти так далеко, чтобы его никто не смог найти. Хочется схватить небольшой складной нож, которым Феликс точит карандаши для губ, и вонзить лезвие себе в шею. Хочется биться головой о непробиваемое стекло, чтобы разбить голову. Хочется вывести из себя миротворцев, чтобы те пристрелили его. Жить Юнги не хочется. — Мы ведь уже в седьмом дистрикте, — омега нагибается, чтобы быть наравне с сидящим в кресле победителем, и мягко проговаривает: — Ты сейчас скажешь свою речь, которую я тебе прописал в карточке, а потом я дам тебе пять минут, чтобы ты успел поговорить со своим другом и теми двумя малышами, хочешь? И Феликс Ли определенно знает, как и куда нужно давить, потому что Юнги в эту же секунду открывает глаза и смотрит на него куда более осознанно, чем в прошлые разы. Омега хмурится, сомневаясь в достоверности его слов, но, поджав губы, снова опускает глаза. Юнги безумно сильно хочет увидеть тех, кто стал дорог его сердцу. Они пробыли вместе совсем недолго, но теперь мальчик точно понимает суть выражения: «трудные времена сближают». Именно поэтому их и хочется увидеть. Хочется узнать, что с ними, как с ними, кушают ли они хорошо, попадал ли кто под наказания ублюдка-лидера, не обижают ли их. Ещё тогда, пообещав хотя бы попробовать победить, Юнги уже поклялся самому себе, что после возможной победы он будет всеми доступными способами им помогать здесь выжить. Когда дверь главного здания в дистрикте широко открывается, Юнги делает шаг вперёд, пока за ним по пятам следуют миротворцы. «Для охраны», — говорил Феликс. Нет, и Мин это понимает: «Убить меня на месте, если я скажу хоть что-то не то». Мэр, только проговоривший свою речь, хлопает в ладони, приветствуя победителя своего дистрикта, а толпа ему вторит. Шум, текущий со всех сторон, его пугает, но он продолжает идти вперёд. Перед глазами яркое небо и многотысячная толпа, что стоит в серых одеяниях и не сводит с него глаз. Они все выстроены в длинные ряды, их так много, а центр их внимания — тот, кто уехал три недели назад. Тот, кто вырвал победу зубами. В буквальном смысле. Юнги подходит к стоящему микрофону, на самый край сцены, и взглядом цепляет лица каждого, проходя по ним слишком быстро. Ряды длинные, людей так много, что не сосчитать, но омега старательно пытается найти троих, тех, ради которых он и нашёл силы подняться с кресла. Он крепко сжимает ладонь в кулак, и уже смотрит на то, что лучше бы не видел: на площади висит невероятно огромная проекция, на коротком видео которой тот, что морально успел уничтожить Мина за десять минут. Хон Кимсу ярко улыбается в камеру, подмигивает и показывает пальцами «зайчика», а Юнги желает развернуться, схватить автомат миротворца и прострелить себе голову. Взгляд отвести никак не получается, а душа рвётся от воспоминаний и полного отчаяния на части: хочется взвыть, заорать, спросить, почему всё так и почему вселенная против него. Но, вопреки всему, Юнги может лишь скривиться, потому что один из военных позади несильно ударяет его в поясницу локтем. Немой приказ прийти в себя и начать речь. — Дорогие жильцы дистрикта семь. Он начинает слишком резко, даже для самого себя, оттого тут же замолкает, прикусив себе щёку. Толпа в ожидании продолжает глядеть, кажется, они даже не моргают, боясь пропустить хоть одну малейшую деталь, и Юнги становится невыносимо некомфортно. Он лихорадочно вспоминает те строки на карточке, которую вручил ему Феликс, и то открывает, то закрывает рот, не находя в голове никаких слов. И что он там должен был сказать? Что-то про честь, верно… — Для меня большая честь присутствовать здесь, — он много раз моргает, но перед глазами снова и снова мелькает огромная проекция кривляющегося Кимсу. «Кажется, всему миру интересно: девственник ли наш принц?» — Я невероятно рад тому, что могу сказать вам всем следующие слова, — голос дрожит, в голове туман, а глаза застилаются слезами. Он держаться не может: вот-вот, и позорно разрыдается перед многотысячной толпой, перед камерами, перед Джиёном и малышами. Разрыдается, пока Ким Намджун со своими прихвостнями попивают коньяк, смотря телевизор, на экране которого побитый жизнью Мин Юнги. — Игры дались мне сложно, и это неоспоримый факт, — он чувствует, как Феликс Ли, оставшийся в доме мэра, волнительно прижимает ладони к сердцу. Чувствует свою ненависть за то, что ему придётся сказать людям, которые в него верили, верят и верить уже не будут. — ПанСаРейх показал мне, что грехи, которые оковами сковали наши души, можно искупить. «ПанСаРейх», «грехи», «искупление» — Феликс в одном предложении собрал то, что, как Юнги думал, собрать воедино невозможно. Потому что искупить грехи, совершая новые, невозможно. Он говорит-говорит-говорит. Видит, как лица людей в первых рядах становятся серыми. Видит, как уничтожает надежду на ещё возможное светлое будущее. Видит, как те, кто в него верит, разочаровываются. Юнги победил на играх. Но ПанСаРейх победить он не сможет, потому что пытки его всё ещё идут. Он говорит-говорит-говорит. Слова о том, что светлое будущее наступило, вылетают из его рта громко, хлёстко, он режет людей ими. А люди стоят, ловят каждое его слово, смотрят на него с такой обидой, с таким разочарованием, у них сердца разбиты: тот, кто их надеждой на революцию являлся, восхваляет тех, кто их и сместил с небес. Когда клоунада заканчивается, Юнги не может и пошевелиться: он стоит на сцене, моргает пару раз, взгляд у него полностью поплывший, а сознание еле держится. — И… — горло у него пересохло, а пальцы трясутся так, что камерам приходится Юнги обрезать часть тела. — ПанСаРейх сегодня. ПанСаРейх завтра. ПанСаРейх всегда. И он не успевает и моргнуть глазом, как один из миротворцев хватает его за плечо, оттягивая назад в сторону двери дома мэра. Он сказал всё, что было написано в карточке, которую любезно предоставили ему.

***

— Юн-хён! Юн-хён! — омега, до этого нервно ходивший кругами по комнате, резко разворачивается в сторону входа и с облегчением выдыхает. Юнги сказать хоть слово не успевает, как его ноги тут же оказываются в плену двух маленьких тел, что липнут к нему, не давая и двинуться. Мальчики, Юнги кажется, подросли, но он отмахивается от этой мысли, потому что знает, что всегда, если кого-то не видишь, то тебе будет думаться, что те изменились. Чонин и Юймин абсолютно не изменились в своих характерах: они мягкие, нежные, оба ревут, обнимая своего старшего. И Юнги тут же садится на пол, аккуратно, словно боясь поранить, прижимая к себе двух малышей, собирает их в охапку, зарывается носом в коротко подстриженные волосы и вдыхает всё ещё ощутимый запах молока — так пахнут дети. — Победил! Пообещал и победил! — верещит Юймин, вырываясь из объятий, приподнимая голову и оглядываясь в сторону Джиёна, что стоит позади. — Хён сдержал слово! — Конечно, А-Мин! — почему-то именно сейчас ему хочется плакать, и он себя не сдерживает. Слёзы быстрыми дорожками скатываются по его щекам, и дети тут же за ним повторяют, пускаясь в рыдания. — Юнги-и… — в голос оба хнычут и никак не затихают. — Слушайте меня, — он мягко оглаживает щечки Чонина и Юймина и тут же ловит зрительный контакт с Джиёном, сканируя весь его вид. Сложно не заметить: и он, и дети куда сильнее исхудали, на лице Чонина пару синяков, а Юймин старательно маленькими ладошками пытается прикрыть рассечённую бровь. Юнги уверен, если Джиён снимет с себя все эти бесконечные слои одежды, то шрамов и ран на его коже будет несчитанное количество. Им дают совсем немного времени поговорить и снова попрощаться, но Юнги уверяет, что всё в порядке, ведь долго в столице его держать не будут: все победители рано или поздно должны вернуться в свои дистрикты и жить в шикарных условиях уже там. Он каждого бережно обнимает, прикрывает глаза от того, что наконец хоть кого-то может подпустить ближе, коснуться, мягко улыбаясь. Малыши продолжали оставаться в неблагоприятной атмосфере, но пахнут так сладко чем-то молочным, что Юнги, усевшись на полу удобнее, зарывается носом в их шеи поглубже. Ему впервые за долгое время хотя бы едва, но спокойно, а душа, вечно пребывающая в тревоге и страхе, на эти минуты замирает. — Я каждый месяц буду посылать сюда всё, что смогу, — кивает он Джиёну, и тот стыдливо опускает голову вниз. Юнги совсем не понимает, к чему тут стыд? И сам Джиён, и эти дети здесь во всех смыслах выживают: и омега не может сказать, что тут живут в равных условиях. Нет. Вовсе нет. Малыши и Джиён жили под одной крышей с бывшим принцем несколько месяцев, ходили вечно рядом с ним, делили черствый хлеб вместе с ним. В месте, где все глаза были направлены на него. Их разлучают очень быстро, так, что дети, вцепившись в него крохотными кулаками, крепко держат его за одежду, отказываясь расставаться. Они чувствуют в нём защиту, начали чувствовать ещё тогда, в первый день, ведь нет ни родителей, ни других знакомых. Юнги их очень понимает. Юнги им безумно завидует. Так сильно хочется, чтобы был кто-то, кто разделил с ним все муки и чувства, но он в поле один. В голове всё ещё слишком туманно, омега вяло пошатывается в руках его личных миротворцев, чувствуя себя сахарным. Он чувствует, как его мягко усаживают на кресло уже в поезде, слышит разговоры Феликса с кем-то из его команды, но ничего не понимает. Глядит в окно, а там — сплошной дым от постоянно работающих заводов. Всё вокруг слишком серо и тускло, и Юнги бы всё отдал, лишь бы остаться здесь, в Дистрикте, но не ехать в другие, где снова и снова будет повторять лишь: «ПанСаРейх сегодня. ПанСаРейх завтра. ПанСаРейх всегда», — в очередном дистрикте он читает всё с бумажки, не смотрит на толпу, боится даже поднять взгляд. А там люди смотрят, в глазах у них корабли тонут, вселенные расщепляются до атомов. Юнги вместе с ними до атомов. Видеть своего принца, того самого, на которого вечно смотрели в телевизорах и проекторах, кому преподносили цветы, поклонялись и в честь которого ликовали. А теперь от принца лишь оболочка. Он стоит перед ними, восхваляет чужую власть, ту власть, что людей губит. Ту, что обещала свободу, но детей отправляет убивать друг друга, сгрызать зубами и рвать когтями. Принц и сам там побывал: и убивал, и грыз, и рвал. Его распяли на земле под палящим солнцем, заставили выть от боли, страданий и унижений, а весь мир смотрел. И люди, которые на него надеялись, смотрели тоже. «ПанСаРейх сегодня. ПанСаРейх завтра. ПанСаРейх всегда». «ПанСаРейх сегодня. ПанСаРейх завтра. ПанСаРейх всегда». «ПанСаРейх сегодня. ПанСаРейх завтра. ПанСаРейх всегда». — ПанСаРейх сегодня. ПанСаРейх завтра. ПанСаРейх все… — Мин Юнги! И Юнги дёргается, сжимая крепко в ладонях красиво разрисованный лист бумаги, с которым он вышел на очередную сцену. Он глаз от написанных слов не отрывает, не смеет. Смотреть на тех, кто на него молился, кого он подвёл, слишком. Это то наказание, которое его душит. — Мин Юнги! Его окликает толпа, к нему пытаются прорваться, но вмиг ринувшиеся к толпе миротворцы всё сдерживают: встают кольцом, не дают обезумевшему народу прорваться к их принцу. — Посмотри на него, Мин Юнги! Омега лихорадочно бежит глазами по буквам на листке, вчитывается в каждое слово и трясётся всем телом, потому что смотреть не хочется. Он не понимает, чего от него хотят. Дорваться и загрызть? Но, пожалуйста, только взгляните: он еле стоит. Мальчик прозрачный, весь дрожит, ещё чуть-чуть и лист бумаги полетит и этот клочок полетит мягко на землю, а сам Юнги схватится за голову руками, затыкая уши. Лишь бы не слышать своё имя, лишь бы не увидеть разъярённую толпу, разочарованную в нём. Люди — звери. Их миротворцы бьют электрошокерами, даже стреляют в воздух, а запаниковавший Феликс даёт приказ немедленно оборвать прямую трансляцию, ибо народ, нашедший в себе силы пойти против, чрезвычайно заразен для других. — Подними глаза, Мин Юнги! — Уходим отсюда, живо! — Феликс тащит его внутрь здания мэра, прилагает все силы, но победитель продолжает стоять так, словно врос в землю. Всё плохое уже случилось, хуже быть не может. И именно поэтому он и поднимает глаза, слушая голос взбесившейся толпы. Видит первым делом, как кулак миротворца точно в цель ударяет мужчину в сером, но тот, несмотря ни на что, глаз с омеги не сводит, рвёт зубами чужую руку, всё его тело сосредоточено на борьбе, но только не глаза. Он смотрит так, что Юнги всё понимает ежесекундно. Они не его разорвать пытаются. Они хотят его вытащить из рук дьяволов, прорываясь к нему так, будто он — их единственный глоток воздуха. — Подними выше, Юнги! « — Моё имя! Меня зовут У Ён У!». — Он тебе жизнь спас, ты ведь помнишь?! Ты понимаешь это?! Помнит. Понимает. Мальчика звали У Ён У. Юнги ножом, вытащенным из его тела, убил того, кто чуть не отнял его жизнь. — И мы спасём! — он рычит, и толпа следует за ним. Только дети убегают в разные стороны, пока остальные — альфы, омеги, старики — голыми руками летят на вооруженных солдат, у которых приказ один: если кулаки и электрошокеры не помогли, то стрелять на поражение. Солдаты убивают, потому что они солдаты. И этих людей, стоящих в первом ряду, они тоже убивают. Юнги знает, что убьют. Его хватают больно, не жалея, и тащат в сторону двери. Он слышит поток непрекращающихся выстрелов, слышит, как кричит народ, который ни в чём не виноват, и рыдает громко, оседая в грубых руках. Они уже внутри здания, и на Юнги накатывает огромная паника от понимания, что он снова остался среди тех, кому нельзя доверять. Что люди за стеной борются за него, за себя, за свою свободу. Они так рядом с ним находятся, ему стоит лишь вырваться из чужих омерзительных рук, побежать обратно, и он окажется там, где его хотят защитить. Шанс выбраться из ада его одурманивает непозволительно сильно, а мысль, что, сделав пару шагов назад, он окажется в окружении своих людей, полностью одурманивает рассудок. — Это нечестно! — слёзы текут градом, но перед лицом — Феликс, лишь покачивающий головой неодобрительно. — Вы все чудовища! Чудовища! Вы все! — кричит так громко, как может, брыкается в чужих руках, хочет укусить, так, как тогда на играх, но не успевает и головой повернуть, как Феликс машет рукой и его бьют по затылку так, что сознание в один миг тускнеет. Люди за стенами кричат чёткое: «борись и сражайся». Но вы, пожалуйста, посмотрите на него. Вы, пожалуйста, подумайте, а выдержит ли он вообще ещё хоть один раз. «Борись и сражайся» — это легко, когда рядом кто-то есть. Но мальчик перед вами — не герой, он — дитя, оторванное из родительского дома, от комфорта и радости. Он не знал, что такое горе. Его всучили туда, где надо выживать, а он такому не учился, он просто не умеет. Понимает, что виноват, понимает грехи всего своего рода, всей власти, к которой имеет прямое отношение, но не понимает, почему же так жестоко. Он один, а других — много. Они друг друга поддерживают, называются союзниками, друзьями, единомышленниками. А Юнги запирают в одиночной камере, не дают и света увидеть, не позволяют с близкими и больше пяти минут переговорить. Там, за стенами, выстрелы звучат оглушительно. Они летят со скоростью света, врезаясь в чужую плоть, порождая новую боль и новые обиды. Там, за стенами, люди кричат от боли, просят остановится, называются тварями и монстрами, воют, что это несправедливо, что они обычные люди. А люди — порождение жестокости. Юнги это помнит и понимает, осознал всецело, сам всю жестокость и ярость чужой злобы и ненависти ощутил, вкусил, распробовал так, что каждый ингредиент сможет назвать без промедления. Люди горевали, оплакивали своих детей поколениями, боялись любить и быть любимы, боялись порождать на свет жизнь, зная, что их малыша всегда могут забрать, покалечить, уничтожить. А потом сами пришли ко власти и сами отправляют потомков обидчиков на верную смерть, заставляя биться ради чужого удовлетворения. Туда, где эти малыши оглядывались в поисках родителя, мечтая оказаться дома, но реальность такова, что дети эти были на арене, где выживет лишь один. Они выхватывали оружие, убегали, кричали или от боли, или от ярости, а потом проливали кровь тех, кто жизнь совсем не повидал. Это нечестно? Но люди в столице не согласны, они радостно кричат: «сын за сына». Сын за сына? Но люди в дистриктах не согласны, они с болью воют, повторяя, что не виноваты. Что всё можно было сделать иначе. Что, пролив кровь, ты не очищаешься, ты сам становишься грехом. Но, пожалуйста, вы только взгляните хотя бы одним глазком на самих детей. Вспомните, как сами боялись, что вашего малыша заберут из ваших рук туда, где он или непременно умрёт, или потеряет самого себя в омуте настолько мрачном, что захочется лишь закончить со всем. Ибо мир жесток, в этом мире корабли тонут, а вселенные расщепляются на атомы. И Мин Юнги — тот самый, что принял всю ненависть на себя — расщепляется вместе с ними.