Переворот: Расстояние

Слэш
Перевод
NC-17
Закончен
17
переводчик
natalienori бета
Автор оригинала: Оригинал:
https://archiveofourown.org/works/13977348
Размер:
Мини, 14 страниц, 1 часть
Описание:
Запертый в Германии с монстром, Майлз позволяет своему разуму забрести к единственному утешению, которое он знает.
Публикация на других ресурсах:
Запрещено в любом виде
Награды от читателей:
17 Нравится 2 Отзывы 0 В сборник Скачать
Настройки текста
Примечания:
ВНИМАНИЕ: Я НИ В КОЕЙ МЕРЕ НЕ ОПРАВДЫВАЮ АБЬЮЗ, ОПИСАННЫЙ В ЭТОЙ ИСТОРИИ. Я НИ КОИМ ОБРАЗОМ НЕ ПООЩРЯЮ И НЕ ПОДДЕРЖИВАЮ НАСИЛИЕ НАД ДЕТЬМИ ИЛИ СЕКСУАЛЬНОЕ НАСИЛИЕ.

Серьёзно, это появилось, потому что я нахожусь в отвратительной точке моей жизни, и мне просто нужно было написать что-то действительно ебанутое.

И оно и правда ебанутое.
      Эджворт думает, что у него хорошо получается, когда расслабляет свою глотку так, что Манфред фон Карма может засунуть свой член ещё глубже. Практически никакого рвотного рефлекса. «Так ебануто» — думает он, рассматривая седеющие сизые лобковые волосы перед своим лицом. Они щекочут его нос, когда Манфред подаётся вперёд со всей силой, какая вообще может быть у человека с таким-то дерьмовым телом. Эджворт был бы невероятно рад делать это кому угодно другому, спасибо его наставнику.       «Кому-то, кому мне действительно хотелось бы. Например…»       Нет. Не это. Не сейчас.       — Никчёмная… глупая… защита… — пыхтит Манфред. Эджворт не слушает. Он уже услышал достаточно, чтобы уловить общий смысл ситуации и то, что от него требуется, а на остальное закрыл глаза. Кажется, какой-то адвокат, не знавший ничего лучше, одержал над Манфредом победу в суде. Бедный кретин. Адвокат. Эджворт уверен, что скоро на его ПК найдут детское порно или какие-нибудь другие компрометирующие документы, и в суде будут вынуждены заменить этого адвоката таким, который будет готов взять на себя дело в короткие сроки. То есть, таким, у которого не бывает много работы. То есть, таким, какого Манфред легко сможет одолеть.       Он размышляет о том, чтобы сказать что-нибудь. Например, о том, что Манфред не может сражаться лицом к лицу с равным ему оппонентом и вынужден мошенничать. Но вспоминается последний раз, когда он попытался так сделать, и в челюсти возникает фантомная боль от удара тростью фон Кармы.       — Буквально… сжечь доказательства. Да как он… — он задыхается; его бёдра смещаются, а тело напрягается. «Он близок. Хорошо. Это будет быстро. В своём-то возрасте он уже не такой выносливый» — думает Майлз. Если он закончит достаточно быстро, у Майлза останется достаточно времени, чтобы прокипятить свою кожу в душе перед тем, как…       — Хорошо… так хорошо, — бормочет Манфред. — Хороший малый. Мой хороший мальчик.       От звука этой похвалы у Майлза мурашки бегут по коже.       — Такой узкий и тёплый, ты… — он вздрагивает и соскальзывает в молебен немецкой ругани в очевидной попытке скрыть от Майлза то, что он говорит на самом деле. Майлзу хочется указать на то, что на самом деле он говорит по-немецки. Теперь — свободно. И всё понимает. Голос Манфреда тихий, очевидно, чтобы никто из тех, кто может всё ещё быть в особняке, не услышал, не определил, что именно Манфред фон Карма делает со своим приёмным сыном после работы, но его рука резко сжимается в волосах Майлза и тянет, и Боже, Майлз надеется, что это будет не одна из таких ночей. Таких, которые заканчиваются синяками и следами от верёвки. Ему приходится быть действительно изобретательным, чтобы их скрыть.       Однако, не похоже на то. Манфред стремительно приближается к кульминации, в равной степени из-за своего возраста и совершенствующихся навыков Майлза. Тот, честно говоря, поражён тем, что у Манфреда, прежде всего, вообще может встать: для человека, так одержимого идеальностью, он, кажется, совсем запустил своё физическое здоровье. Майлз помнит последний раз, когда Манфред заставил его пойти в душ вместе с ним, и этот вид правда был хуже, чем секс перед ним. Он вздрагивает и проглатывает рвотный позыв. Манфред стонет в ответ, очевидно, неправильно поняв его физическую реакцию.       — Хорошо, не так ли?       Рука в его волосах сжимается так, что становится больно, и Майлз силой заставляет челюсть расслабиться. Вспоминает момент, когда он сжал её и укусил, и последующий визит в больницу. Не для Манфреда, конечно же: для Майлза, который был избит до полусмерти, а для официальных медицинских отчётов — «упал с лошади».       — Не беспокойся. — Манфред замедляется, и Майлз действительно надеется, что он не может заметить, насколько далеко Майлз закатывает свои глаза. — Я позабочусь о тебе позже.       «Я бы правда предпочёл, чтобы ты этого не делал».       Манфред пытается закончить с этим, это он может сказать точно. Майлз удваивает усилия, расслабляет горло снова и берёт так глубоко, что губы оказываются зарыты в волосах. Он помнит странное ощущение увлечённости, возникшее при осознании, что голубоватый цвет волос семьи фон Карма на самом деле натуральный. В тот день он, тогда ещё мальчик, увидел член Манфреда впервые и понял смысл фразы «ковёр сочетается с занавесками».       Хоть он и думает, что ему стоило догадаться: не то, чтобы его натуральные серебряные волосы были такими уж обычными, и сомнительно, что Манфред покрасил бы Франциске волосы так рано, и Манфред тянет Эджворта вверх, его член выскальзывает изо рта, а Майлз не может ничего поделать с удивлённым звуком, вырвавшимся из него.       «Что он…».       Быстрее, чем Майлз успевает среагировать, — в чём, скорее всего, и заключалось намерение, — Манфред втаскивает его на свои колени и сталкивает вместе их губы. На секунду Майлз действительно не уверен, что хуже чувствовать во рту — член фон Кармы или его язык.       Майлз застывает. Как он должен реагировать? Он борется с отвращением, с желанием убежать, оттолкнуть фон Карму, бить его в лицо до тех пор, пока от него ничего не останется. Не замечающий, по-видимому, отсутствие ответа, или, скорее всего, просто забивший на это хуй, фон Карма продолжает, углубляя поцелуй ещё больше, проскальзывая рукой под рубашку Эджворта, лаская сосок. Руки Манфреда всегда холодные. Всегда. Майлз даже не уверен в том, как это возможно, но ощущается так же, как если потрогать снеговика. Против своей воли он содрогается. Манфред одобрительно стонет, двигаясь ото рта к шее.       — Вот оно, — шепчет Манфред по-немецки, тоном, который, Майлз уверен, он находит успокаивающим. — Вот это мой хороший мальчик. Мой прекрасный мальчик. Мой. Весь мой.       Майлз закатывает глаза. Он предпочитает сексуальный абьюз без рекламного материала Североамериканской ассоциации бойлаверов.       — Взял тебя к себе, когда ты никому не был нужен, — продолжает Манфред. — Вырастил тебя. Дал тебе всё.       «Да, огромный дом, тёплую кровать и член в задницу, пока твоя жена не смотрит».       — Смотрю на тебя… вырезанного из мрамора.       «Нет, я просто не ем красное мясо каждый вечер и иногда вижу спортзал изнутри».       — Такой хороший. Такой послушный. Такой прекрасный. Мой мальчик. Моя любовь.       И Майлз почти рад, что Манфред всё ещё думает, что он не понимает его слов. Иначе от него ожидали бы ответа на, по сути, Декларацию Любви Манфреда.       Манфред склоняется между ними и трогает свой член пару раз, всё ещё скользкий и влажный от слюны Эджворта. В беспорядке последних нескольких минут Майлз совершенно забыл об этом.       «Всё сначала… Мне нужно сдавать работу… нет времени на это…».       Манфред утробно рычит и хватает лицо Майлза, наклоняет его назад ради ещё одного поцелуя, мягкого, нежного, почти сладкого. Кровь Майлза стынет, и он против своей воли замирает, осознавая, что все его поцелуи вроде такого были только с Манфредом. Ну, кроме того, когда он был ребёнком, незадолго до того, как фон Карма увёз его в Германию, они стояли под ивой на заднем дворе, оба слишком юны, чтобы по-настоящему понять, что они делают…       «НЕТ. Не сейчас. Не здесь. Ты не думаешь о нём здесь».       Манфред с выдохом отстраняется. Майлз никогда раньше не слышал от него такого нежного звука, но он всё равно его тревожит. Он застыл. Между ледяными руками фон Кармы, его членом и внезапной сменой манеры поведения, которую его мозг не может просчитать наперёд. Манфред смотрит на него, поглаживая большим пальцем по щеке и губам с чем-то, что ощущается почти как любовь.       — Я люблю… — начинает он по-немецки, но потом умолкает и смотрит на лицо Майлза. Что он там находит, Майлз не уверен: он всё ещё в оцепенении на коленях у фон Кармы. На коленях, для которых, хочется указать ему, он уже слишком велик.       Коленях, с которых его грубо столкнули.       «Слава, блять, Богу».       Рука Манфреда возвращается в его волосы, а член — в горло. Эджворт немного расслабляется. Зарывает подальше мысль попытаться проанализировать, что это о нём говорит.       Майлз теряет равновесие, когда Манфред встаёт, сжимая его голову, двигаясь резко и быстро, снова бормоча.       — Посмотри на себя, с губами вокруг моего фаллоса.       «Боже, кто вообще до сих пор говорит "фаллос"…?».       — Если бы твой отец мог видеть тебя сейчас, что бы он подумал?       При этой мысли глаза Майлза резко распахиваются от ужаса, и Манфред смеётся громче, чем, Майлз уверен, он собирался.       — Так хорошо берёт меня… Что бы он подумал об этом маленьком мальчике?       К его чести, прошло уже много времени с того момента, когда Манфред в последний раз как-либо упоминал Грегори Эджворта. А с тех моментов, что были в их время «тет-а-тет» — и того больше. Поначалу он постоянно о нём говорил: прижимая Майлза своим телом, погребая его крики в матрасе и рассказывая о стыде, который его отец должен был чувствовать.       Он чувствует, как против его воли в глазах наворачиваются слёзы.       Он ведь мог бы уйти. Мог бы сбежать, найти какое-нибудь, какое угодно место, где его примут. Или никакое. Он мог бы кому-нибудь сказать. Или сброситься с крыши.       «Боже, Отец. Чем же я пожертвовал во имя… земных благ?».       Эджворт машет головой, чтобы избавиться от этих мыслей. Это приводит к неожиданному результату в виде стона фон Кармы, вставляющего глубже.       «К счастью, не о слишком большом "фаллосе" приходится беспокоиться».       Он закрывает глаза и пытается позволить своему разуму переключиться на что-нибудь другое. Школа. Домашнее задание. Кошмар, то есть уроки верховой езды с Франциской. Он вспоминает свой день. Мисс фон Карма сказала ему, что он получил почту, что оставила её в его комнате. Он ещё не проверял, но… может быть. Может быть, там письмо от него.       «Нет, не думай об этом… не здесь».       Но он ничего не может с этим поделать. Он думает об иве и об энергичном восьмилетке, чьи губы на вкус были как вишнёвая кола и фруктовый лёд. Он думает о стопке писем, открыток и фотографий, сейчас пополняющейся всё реже, спрятанной под отошедшей доской на полу чердака. Может быть, он получил письмо. Письмо с новостями о жизни вдалеке от этой. Может быть, там есть его фотография.       Он этим не гордится, но в приступе подростковых разочарования и тревоги он «сталкерил» его онлайн. Феникса. Имя кажется тяжёлым, даже если не произносить его вслух. Нашёл его профиль в каждой социальной сети, доведя себя до безумия. Кончал снова и снова. У Феникса всё те же глуповатая улыбка и отвратительные торчащие волосы, но он славно оформился. Он определённо этого не осознаёт, но выложенные им фотографии, где он, без футболки, ходит в поход, плавает или играет в баскетбол с Ларри, его загорелая кожа и заметные капли пота заставили Майлза кончать так, что начались судороги.       «Нет. Нет. Что-нибудь другое. Что угодно».       Толчки Манфреда становятся менее ритмичными, дыхание тяжелеет, а бормотание смеси из английского и немецкого могло бы начать казаться почти приятным, если бы не тяжёлые элементы педофилии, пронизывающие каждое слово.       Тело Манфреда напрягается, у него перехватывает дыхание, и он резко наваливается вперёд ещё один, последний раз.       «Слава, блять, Богу» — думает Эджворт, пока его наставник эякулирует ему в рот. Вкус просто ужасен, но что ещё стоит ожидать от человека, который не ест практически ничего, кроме красного мяса с кровью, бурбона и неоправданно дорогих сигар?       Манфред откидывается на спинку своего кресла, задыхаясь, пытаясь перевести дыхание, и Майлз надеется, это наконец-то вызовет у него сердечный приступ. Конечно же, не в этот раз.       Он протирает рот тыльной стороной ладони и, избегая зрительного контакта, встаёт. Если он поспешит, он…       — И куда, ты думаешь, ты направляешься?       «Блять».       Он отводит взгляд в надежде скрыть раздражение.       «Вау, когда всё изменилось? Когда превратилось из ужаса и стыда в раздражение?».       — В библиотеку, сэр. — После душа. — Мне скоро сдавать работу, так что я хотел бы уделить ей ещё немного времени.       — Хм, — говорит Манфред, обдумывая это. Майлз снова поворачивается, чтобы уйти, и… — Стой. Твои преподаватели простят тебя.       — Но я… — «Хотел бы закончить этот курс своими силами, а не с тобой, угрожающим каждому преподавателю и руководителю» — начинает Майлз, но прерывается. Фон Карма, кажется, не замечает.       — На самом деле, ты ведь только что сдал лучшую работу из всех, которые он когда-либо читал. Разве не помнишь?       «Ведь, конечно же, ты собираешься угрожать каждому преподавателю и руководителю».       Зная, что это на самом деле не вопрос, Майлз кивает.       — Конечно, сэр. Вы сильно помогли мне с написанием, если я правильно помню.       Манфред ухмыляется, и по спине Эджворта бежит холодок.       — Хороший мальчик.       Майлзу захотелось отметить, что он едва ли ещё мальчик, ему уже 16, но не делает этого.       — Снимай рубашку.       Майлз не может заставить пальцы шевелиться. Его вялый член всё ещё вытащен из слаксов, и Эджворт с усилием отводит взгляд.       «Он только что кончил. Он не может…».       — Вперёд. Снимай её.       Майлз слышит мягкое «звяк», как только Манфред делает долгий глоток из позабытого рядом с ним стакана бурбона. А. Они уже играли в эту игру раньше, когда Эджворт был намного младше. Где Манфред приказывает ему раздеться, а потом пялится на него, не касаясь, иногда — часами. Как будто бы думает, что без касаний он не совершает преступление.       «Вы должны прекратить посещать эти встречи бойлаверов, прокурор фон Карма».       Эджворт силой меняет выражение лица на нейтральное, стягивает с себя рубашку и роняет её на пол. Манфред издаёт удовлетворённый гортанный звук, пряча стояк в штанах.       — А теперь брюки. И бельё тоже.       Майлз смотрит в сторону, закрывает глаза и стягивает брюки по лодыжкам. Двигается, чтобы шагнуть из них до того, как Манфред его остановит.       — Вполне достаточно, — мурлычет он, глаза прикованы к коже Эджворта. — Ты посмотри на себя.       Он шепчет: «Мой прекрасный мальчик».       «Не совсем мальчик и едва ли тво… что ты делаешь?!».       Эджворт смотрит широко распахнутыми глазами, как Манфред сползает с кресла к его коленям. Вздрагивает от холода и отвращения, когда руки Манфреда перемещаются по его коже. Кусает губу, чтобы не вскрикнуть, когда он начинает припадать губами к его ногам, животу, рукам, ко всему, до куда может дотянуться. Манфред бормочет, снова по-немецки, о его коже, какая она сладкая на вкус. Эджворт замирает, не зная, как ему реагировать. Должен ли он говорить? Двигаться? Плакать? Манфред проводит языком широкую полосу, соединяющую бедро и промежность, и против своей воли Эджворт взвизгивает и отпрыгивает назад.       «Ну вот. Ты только что это сделал. А сейчас время для… что ты делаешь?!».       Руками более нежными, чем Эджворт когда-либо чувствовал, Манфред обхватывает его за талию и мягко ведёт вперёд, спускаясь кончиками пальцев вниз по пояснице, до ягодиц, и несильно сжимая их.       — Тише, — говорит Манфред, судя по всему, обращаясь скорее к члену Майлза, чем к нему самому. — Я тебя не обижу. Ты разве этого ещё не знаешь? Я никогда не обижал тебя.       «Кроме того раза, когда ты сломал мне руку, или челюсть, или ребро, или, типа, два дня назад, когда ты ударил меня поперёк спины своей тростью, или…».       Манфред заглатывает член Эджворта быстрее, чем тот успевает среагировать. Что ж, это что-то новенькое. Его тело невольно реагирует, и пенис немного твердеет на языке Манфреда. Фон Карма стонет ему в ответ, отрываясь лишь для того, чтобы прошептать: «Хороший мальчик» — его бедру, а потом продолжить.       Ох. О нет. Этого Эджворт не может сделать. Прятать синяки и глушить свои крики? Не вопрос. Сделать так, чтобы встало на Манфреда фон, мать его, Карму? Нет.       Он ведь даже не хорош. Слишком много зубов, и как так выходит, что даже его рот холодный? Однако, это приносит ему самодовольное чувство удовлетворения. Он наконец-то нашёл единственную вещь, в которой Манфред не хорош. Тем не менее, Эджворт ничего не говорит, надеясь, что ему наскучит эта игра.       — Хочу вкусить тебя, Майлз. Кончи мне в рот.       Что ж, бля.       Несмотря на то, что, как предполагает Майлз, является максимумом усилий Манфреда, член, в основном, остаётся вялым. Спустя какое-то время Манфред отстраняется и встаёт. Майлз зажмуривает глаза и готовится к удару, который, он уверен, скоро последует.       Он вздрагивает, когда нежная рука касается его щеки.       — Ш-ш-ш, — сказал Манфред, как если бы он был напуганной лошадью, одной рукой тянясь вниз, чтобы подрочить ему, а другой — обхватывая его лицо. Майлз держит глаза крепко закрытыми и рад этому, ведь Манфред захватывает его губы ещё в одном поцелуе. Рот жалит вкусом бурбона. Манфред стонет и делает, как понимает Майлз, самое первое сжатие, — слишком сильно, слишком много ногтей, — его члена. Майлз не уверен, как ему реагировать. Он чувствует, как в глазах наворачиваются слёзы. Это слишком. Он этого не хочет. Не может. Проще, когда он принуждён стоять на коленях или придавлен чужим весом. Проще, когда он может убежать к ивовому дереву внутри своей головы и отгородиться от всего этого. Исчезнуть, пока он не уйдёт, а потом навести в себе порядок.       Однако, Манфред ясно выразил свои ожидания, и, с учётом его неуклюжих тычков в член Эджворта, он всё ещё стремится к своей цели. Майлз, однако, чувствует тошноту. Чувствует, как соскальзывает в место, которое он построил в своей голове для таких случаев. Где всё тёплое и мягкое, и пахнет, словно парфюм его матери.       Но в этот раз этого недостаточно. В этот раз ему придётся делать больше, чем просто лежать. Просто расслаблять челюсть и горло. Просто подавлять плач. В этот раз ему нужно хотеть этого. Или, по крайней мере, сделать вид настолько, чтобы ублажить фон Карму.       Тогда всё, наверное, в порядке? Только в этот раз? Только в этот раз позволить его разуму забрести к нему. Позволить сформировать картинку столь прекрасную, что даже Манфред не сможет её стереть. Он возвращается в воспоминаниях к тому неуклюжему поцелую, первому для них обоих. В нём было столько смысла, и в то же время, в тот момент — совсем нисколько. Тогда он только что узнал, что фон Карма забирает его в Германию. Вполне возможно, что он никогда не увидит своих друзей снова. Что будет за границей с этим монстром.       «Это то, что делают люди, которые любят друг друга!» — выпалил Феникс, и Майлз с ним согласился. На вкус Феникс был сладкий, как первые дни лета. Они целовались, пока прислуга не пришла искать Майлза. Целовались, пока слёзы не потекли по их щекам, когда они осознали, что это может быть последний раз, когда они видят друг друга. Он им, на самом деле, не был: Майлз прилетал обратно в страну пару лет назад, и Феникс был там. Манфред едва дал им достаточно времени, чтобы побыть одним, не говоря уже о поцелуях, так что тот раз у ивы так никогда и не обсуждался. Ему было интересно, ревновал ли Манфред, могло ли это быть тем, из-за чего он не позволял ему и Фениксу побыть одним. В тот момент эта идея казалась абсурдной. Теперь — уже нет.       — Вот оно… — глубокий голос Манфреда возвращает его в настоящее, где его член медленно твердеет у него в руке. Из-за Феникса.       «Даже не здесь, и всё ещё спасает меня каждый день».       Принимая его медленную эрекцию за хороший знак, Манфред снова падает на колени, — достаточно сильно, чтобы было больно, — и берёт в рот. Неумело, грубо и немного некомфортно, но сойдёт. Феникс тоже не был бы хорош в этом. В одном из своих писем он упомянул девушку, или, если точнее, пару на выпускной бал. Не считая этого, упоминаний его любовной жизни фактически не существовало. Конечно, не то, чтобы Эджворт хоть раз отвечал на письма, чтобы спросить. У Феникса не было бы много опыта. Не то, чтобы у Эджворта было право говорить: не считая нескольких, в основном безуспешных, романов в подготовительной школе (откуда Манфред вытащил его, и сейчас это решение начинает иметь больше смысла), вся его «сексуальная доблесть» пришла отсюда.       Они были бы ужасны. В их первый раз было бы много лишних конечностей и ругани. И смеха. Феникс бы смеялся, и Майлз чувствовал бы себя любимым, а не осмеянным. Вокруг его члена тепло и мокро, и Майлз отдаётся этому ощущению, позволяя своим бёдрам двигаться. Одобрительный стон достигает его ушей, и он позволяет своей голове запрокинуться назад; чувствует, как рука сжимает его ягодицы, рисует в голове улыбку на лице Феникса, как на фотографии, которую он припрятал в своём шкафу. Представляет тепло его кожи. Её запах.       Он позволяет разуму блуждать, блуждать обратно к своей комнате, где лежит почта. Где может быть письмо. Может быть, даже фото. Знак от счастливого мира вне его собственного. Его дыхание учащается, и толчки ускоряются. У него есть немного сбережений от фон Кармы. Он мог обнулить свой банковский счёт и лететь в самолёте прямо сейчас. Мог увидеть Феникса через пару часов. Не как фотографию в письме, а по-настоящему увидеть его. Потрогать его. Он хочет купить билет на самолёт. Хочет прилететь домой и забраться внутрь через окно Феникса, как постоянно показывают по телевизору, но так, как он прекрасно осведомлён, как никогда не случается в реальной жизни. И Феникс впустил бы его. Встретил бы его распростёртыми объятиями, тёплыми одеялами и сладкими поцелуями.       Ему интересно, как выглядит его член. Он толстый? Длинный? И то, и другое? Бронзовый, как остальное тело? Интересно, девственник ли ещё Феникс. Трахал ли он ту девушку, которую упомянул. Задерживается на слове «девушка» и понимает, что Феникс, скорее всего, гетеро, и помешательство Эджворта оттолкнуло бы его на соседний континент.       «С любовью, Ник».       Так он подписал своё последнее письмо. Последние несколько. «Я скучаю по тебе», «Не могу дождаться того, как увижу тебя» и «С любовью». Может быть… просто может быть. Может быть, Феникс помнит их поцелуй. Может быть, он поэтому продолжает писать ему даже после всех этих лет. Может быть…       Феникс в его голове улыбается ему, позволяет Эджворту залезть сверху, взять инициативу на себя. Его кожа пахнет, как кедровник и пряности. Его смех — солнечный свет. Нет времени для подготовки, для того, чтобы размять его. Войти в Феникса так медленно и нежно, чтобы он дрожал, стонал под Майлзом. Ему приходит в голову, что он никогда раньше не слышал, как Феникс ругается. Даже его голоса не слышал с самого детства. Ему интересно, как слово «трахнуть» звучало бы, исходящее от его губ. «Трахни меня, Майлз».       Глаза Майлза закатываются, голова запрокидывается ещё дальше, низкий стон слетает с губ. Боже, он бы сделал это, если бы мог. Нет ни смазки, ни времени. Но этого достаточно. Он прижимает губы к коже Феникса, тёплой, как пески Аризоны, и соединяет их тела вместе, член к члену. Его разум ненадолго рисует в воображении момент, когда он на самом деле сделает это. Дверная ручка зажата креслом; они медлят, чтобы кровать не сильно скрипела. Мальчик с тёмными волосами, бронзовой кожей и широкой улыбкой. Не Феникс, но достаточно похоже. Мальчик, чьё имя Эджворт сейчас даже не может вспомнить.       Но это не имеет значения. Потому что под ним Феникс распадается, и это самая восхитительная вещь, которую Майлз когда-либо видел. Наслаждение охватывает его.       Бёдра Майлза дрожат в попытках сдержать оргазм.       «Всё в порядке, Майлз, — говорит он. — Я хочу этого. Я хочу, чтобы ты кончил. Пожалуйста, кончи ради меня».       Он этого хочет. Боже, неужели он этого хочет? Но он сдерживается. Нужно больше, нужно, чтобы Феникс…       «Я люблю тебя, Майлз».       Эджворт кончает с криком; ноги грозятся отказать, его тело дрожит, и он кончает своими грёбанными мозгами. Тянется вниз, чтобы взяться за клок этих торчащих шипастых волос, и…       Чувствует что-то гладкое и мягкое. Прямые, уже седеющие голубоватые локоны.       Ужас пронизывает его.       Что он только что наделал?       — Шалунишка. — Манфред усмехается, и лёгкий шлепок по заднице полностью привязывает Майлза обратно к настоящему. Он был не в Лос-Анджелесе. Он был в Германии. В поместье фон Кармы. И этот фон Карма стирал его сперму со своих губ тыльной стороной ладони. Он стоял, нагой, в кабинете, делая вещи, о которых не разрешено говорить при свете дня. Неся с собой бремя этого секрета и стыда, связанного с ним. — Видишь, что случается, когда ты хорош? Осторожнее, а то разбудишь дом. К счастью, Франциска уже ушла спать.       Конечно же. Ведь никто не может знать. Никто, кроме них.       — Ты столько кончил, — фон Карма осыпает тело Эджворта поцелуями. — Неплохо, верно?       Эджворт не может ответить. Пытается, но голос отказывается работать. Он умудряется сделать несколько шумных вдохов, но больше — ничего.       Кроме слёз. Слёзы текут, и Майлз не может их остановить. Манфред стоит над ним, наклоняется. Достаточно близко. И в этот раз Майлз знает. Знает, что он должен сделать: становится на цыпочки и целует фон Карму в губы.       — Спасибо Вам, сэр, — говорит он.       Фон Карма выглядит удовлетворённым. Тянется, чтобы убрать чёлку с лица Майлза. Тот прячет своё лицо от стыда, и в этот раз Манфред его не останавливает. Просто откидывается в своём кресле. Эджворт идёт поднять свою одежду, когда Манфред прочищает горло. Он замирает.       — И куда, ты думаешь, ты направляешься?       — Я… Уже поздно, сэр. Я подумал…       — Ты разве не помнишь? Преподаватели разрешили тебе взять пару дней отдыха.       Майлз чувствует, как при этих словах его охватывает страх. При смысле этих слов.       — …Конечно, сэр. Моя ошибка.       Манфред посмеивается.       — Хороший мальчик. А теперь… стой здесь.       Майлз слушается. Манфред больше ничего не говорит, а просто пялится на его тело примерно на протяжении часа. Эджворт подозревает, что это не столько из-за возбуждения, сколько из необходимости внушить ему страх. Когда фон Карма позволяет ему уйти, уже поздно. Огонь в камине его офиса догорел какое-то время назад, и теперь его кожа покрыта мурашками.       Он отказывается от душа и сразу забирается в кровать, под одеяла; пальцы двигаются сами по себе ещё до того, как он осознаёт, что делает. Набирает выученный давным-давно номер, который Феникс нацарапал внизу одного из своих последних писем.       Раздаются гудки, и он начинает паниковать; собирается бросить трубку, когда…       — Алло?       Он замирает. На самом деле, он ведь не продумал этого. Что он вообще скажет Райту? «Привет, прости, что игнорировал тебя почти десять лет»? «Мой приёмный отец только что заставил меня кончить ему в рот и стоять голым, пока он пялился на меня целый час»? «Хей, а ты случайно не гей»?       — Есть тут кто-нибудь?..       Голос Феникса звучит по-другому, но каким-то образом именно так, как он и представлял. У него перехватывает дыхание, он хочет сказать что-нибудь, что угодно. Знает, что Феникс, как любой адекватный человек, повесит трубку, если всё, что услышит — это дыхание и тишину на другом конце провода.       — Оу, — говорит Феникс. — Ясно.       Майлз закрывает глаза и ждёт гудки.       — У Ларри новая девушка, — случается вместо этого. — Пока что. Он всё ещё встречается с первой, и я не думаю, что они обе хорошо поладят друг с другом.       Глаза Майлза резко распахиваются во тьме. Что?       — Я слышал, что бывший его новой девушки выписывается из больницы. Она сломала ему ногу, потому что тот лайкнул селфи в инстаграме какой-то девчонки. Ларри играет с огнём.       …он, что…       — Я ему это сказал, но ты знаешь, как это происходит. Он говорит, что «увеличивает свои шансы найти настоящую любовь», — говорит Феникс, имитируя Ларри. — Он увеличивает свои шансы вымахать до 6 футов ещё до двадцати, вот что я скажу. Хм-м… посмотрим… Надеюсь, ты получил письмо, которое я тебе отправил. Там пара фотографий меня, Ларри и остальных. Ларри становится высоким… Я… пока не настолько удачлив.       «Я уверен, ты идеален. Прекрасен» — хочет сказать Майлз.       Вместо этого он прижимает телефон поближе к уху.       — Блин, эти уроки надирают мне задницу. Ты всегда был лучше меня во всех этих «школьных делах». Уверен, они там запихнули тебя в какую-нибудь безумно заумную подготовительную школу.       «Ага. Манфред вытащил меня оттуда без каких-либо объяснений. Но теперь я начинаю понимать…».       За дверью он слышит отдалённые звуки шагов Манфреда и стук его трости. Его дыхание замирает. Нет. Только не сейчас. Не тогда, когда с ним он. Если ему придётся отключиться, он…       — А Ларри, — говорил Феникс, — просто кидает в него весь поднос. Еда начинает летать повсюду. Идёт директор, так что Ларри берёт в руки чёртов пакет молока, кидает его на землю и вопит: «БЕЖИМ!».       Эджворт озадачен. Он уловил только самый конец истории, но всё же прикрывает рот, чтобы скрыть смех. Его дверная ручка поворачивается, дверь приоткрывается.       — В общем, я тащу свою задницу через школьный двор, и помнишь ту ограду, которая казалась огромной, потому что мы были детьми? Оказывается, на самом деле эта большая ограда…       Эджворт задерживает дыхание и замирает. Даже не моргает.       Дверь медленно закрывается обратно. Он звучно выдыхает от облегчения прежде, чем успевает остановить себя.       — Я знаю, правда?! — говорит Феникс, не имея ни малейшего представления о причине этого вздоха. — Просто чудо, что я её преодолел. Я упал в куст ядовитого плюща. Оказывается, в отличие от большинства людей, у меня нет на него аллергии.       «Что ж, это неплохо…».       — Но у всей моей семьи — да. Так что… они не были очень рады за меня.       Против своей воли Эджворт улыбается.       — Но знаешь, что? Я рад. Рад, что ты позвонил… голос на другом конце провода.       Грусть в его голосе жалит Майлза в грудь.       — Ну, что ж. Ты всегда был хорошим слушателем, верно? Вот почему я продолжаю писать тебе. Говорить с тобой приятно.       «Хоть я и никогда не отвечаю…».       — Хоть ты и никогда не отвечаешь… Я знаю, что ты слушаешь, верно же?       «Да. Абсолютно».       — О, хей! Ты уже слышал, что они делают ремейк «Сигнального Самурая»? Кажется, он не будет так же хорош, как и оригинал, но нельзя знать наверняка. Прямо сейчас идёт телемарафон. Посмотрим?       «Ну, я живу на 9 часов раньше в Германии вместе со своим насильником, так что…».       — Оу, я уверен, его у вас нет… да? Хм… что ж, тогда я включу погромче и буду рассказывать тебе, что происходит.       И он это делает. Несколько часов. Он хочет спросить Райта, не отвлекает ли он его от чего-нибудь. Там ведь середина дня, у него должны быть планы, или домашние дела, или что-нибудь ещё. Но он их не делает. Феникс идеально содержателен в описании, а его детализация того, что происходит на экране, практически впечатляет. Он включает динамики у телефона, и звук достаточно чистый, чтобы понять большую часть диалогов шоу. Майлз закрывает глаза, притворяясь, что он слеп и потому не может увидеть, что делает Феникс. Этот Феникс прямо рядом с ним, и они смотрят телевизор, как раньше. Закрывает глаза и позволяет нежному баритону голоса омывать его.       — Боже! — вздыхает он. — Я забыл, что этот сезон заканчивается на самом интересном месте… Говорят, что второй будут показывать на следующих выходных, — Феникс посмеивается. — Блин, у нас так поздно. Я уверен, у вас сейчас очень рано, да?       Эджворт даже не думал об этом. Не вытаскивал головы из-под одеяла с момента, как залез под него несколько часов назад. Он садится. В особняке тихо, а снаружи восходит солнце.       — Блин. Я хочу есть. Мне нужно отойти и взять немного еды. Но было здорово поговорить с тобой, Безголосый.       Эджворт усмехается.       — Хей… но серьёзно… если ты здесь, если ты в порядке, можешь дать мне знак?       «Если он здесь» и «если он в порядке» — это две разные вещи.       — Ты можешь, может… зажать кнопку?       Он мог это сделать. А ещё он мог бы заговорить.       — Тебе не обязательно нужно быть в порядке, просто… если ты здесь.       Эджворт так сильно сжимает телефон в своей руке, что боится, что он сломается.       «Нажми на кнопку. Просто… нажми на кнопку. Сделай что-нибудь».       Но он помнит клятву, которую дал себе. Держать Феникса так далеко от этого бардака, называемого жизнью, как это возможно. И если бы он ответил, то…       — Всё в порядке, Майлз. Я знаю, что это ты.       Глаза Эджворта резко распахиваются. Он выдыхает, даже не замечая, что задерживал дыхание всё это время.       — К тому же, все остальные уже устали бы от меня к этому моменту. — Феникс расхохотался. — На следующих выходных… будет ещё один марафон. Просто… скоро поговорим, Безгол… Майлз. Ага?       «Ага».

***

      Лос-Анджелес. Живот Феникса агрессивно урчит. Он отнимает телефон от своего лица, бросая взгляд на время звонка. Больше пяти часов. Он действительно надеялся, что международные звонки не такие дорогие, потому что теперь его родители убьют его.       Но… это всё ещё будет стоить того. Потому что как раз в момент, когда он собирался закончить разговор, Феникс может поклясться, что он услышал долгое нажатие кнопки.

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Ace Attorney (Gyakuten Saiban)"

Ещё по фэндому "Gyakuten Saiban"

Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты