Сны Дерри

      Никогда не узнаешь, как много у тебя хлама, пока не придется складывать его в коробки.       Вроде бы это сказал отец — они тогда с мамой паковали свою двадцатилетнюю жизнь, чтобы перевезти ее в Бостон, — и Биллу его фраза показалась настолько же обыденной, насколько и проникновенной. Звонче всего отзываются ведь самые простые вещи.       Использовать эту идею в своих книгах он понемногу учился. Да и Роберт прав. Нужно обмануть всех, обернув простые чувства в хитрую историю, — и вот здесь уже требуется (не литературный талант, само собой, но) какое-никакое писательское мастерство.       Свою жизнь в арендованном для переезда грузовике он приткнул между альбомами Джи и маминой мелочовкой — знал, что в их новом доме лишь погостит.       Тогда почему это ощущение увязалось за ним обратно в Дерри? Будто ему и здесь рано обзаводиться собственным барахлом.       В гостиной глазу не за что зацепиться. Кое-какую мебель им подарил Фрэнк, кое-что они с Робертом приобрели сами и притащили сюда из Ороно. Коробки с вещами лежали посреди комнаты на полу, будто спасенные за миг до того, как их старое жилье захлестнуло стихийное бедствие.       Роберт разделывал их ножом — сам Билл сидел на спинке дивана, наблюдая за ним и слушая треск скотча. Внутренности картонок все равно что магазинная пицца — ее разогревали уже дважды и после ужина клали липкие остатки в холодильник вновь.       — Серьезно, Билл? — произнес Роберт, уткнувшись в одну из коробок.       — Что?       Роберт вытащил его «Конверсы», держа за шнурки, будто вынул из норы зайчонка.       — Я думал, ты их выбросил.       — Это студенческие башмаки, — буркнул Билл.       — Диплом они не получат. Убей их, чтобы они больше не мучились.       Он наклонился и забрал кеды — подошвы треснули на месте сгиба и стерлись до ярлыка на пятках, да и пластик на шнурках растрепался. Но он же не говорил, что не станет доедать разогретую пиццу — можно сыром посыпать, сверху соусом полить. Ему сойдет.       Универский препод, что рецензировал «Сон», наверняка предложил бы вычеркнуть из книги эти сравнения. Ла-ла-ла, какая пицца, Билл? Какие зайчата? Вы когда-нибудь видели, чтобы Натаниэль Готорн сравнивал грязные ботинки с реповой похлебкой?       Неа. Хуже того — Готорна он вообще не читал.       Но все свои дурацкие сравнения и все свои дурацкие эпизоды — моменты не то на грани искусства, не то на грани провала — Билл бережно копил и лелеял. Уж лучше запомниться смелостью, чем ходить по солнечному берегу набивших оскомину безопасных сравнений.       Белому как мел — где тени, оставленные его следами на песке, черные как вороново крыло.       Пожалуй, он самую малость снобом прослыл, стоило заговорить с ним о литературе. Ну а кто нет? Если тряхнуть писателя, из него наверняка выпадет эгоизм в пару к самоиронии — и еще огромная детская душа, которая нашла на родительской полке ту самую первую книжку и случайно зачиталась, навсегда себя прокляв.       Но он нащупал свой голос. А Роберт помогал ему этот голос не упустить.       Кеды Билл отбросил в сторону.       — Надеюсь, это тешит твое самолюбие, — сказал он.       — М?       — Если бы не ты, у меня была бы плесень во всех чашках и я бы питался одними готовыми обедами. И на улицу выходил бы только ради учебы.       Роберт усмехнулся.       — Ну я видел, как ты жил без меня, — пробормотал он, вскрывая следующую коробку. — Все было не так уж плохо, Билл.       — Не знаю. Ты в-все равно подталкиваешь меня к самодисциплине.       — Я же не специально. — Роберт поднял голову и состроил виноватый вид. — Прости, пожалуйста.       Билл прыснул.       — Издеваешься еще надо мной.       — Даже не думал.       — Даже не думая! — передразнил он и добавил себе под нос: — Кеды не выкину.       Ну хорошо, может, неряхой его не назовешь, но Роберту удалось сделать так, чтобы он хоть изредка видел свет солнца и отдыхал хотя бы иногда, — сам Роберт ложился спать около полуночи, и только так они могли засыпать вместе, чего всегда хотели.       Билл будто глотал таблетки, обернутые в сладости.       До того, как Роберт стал жить с ним, он работал над историями до глухой ночи. Часто дочитывал очередную копию журнала или книгу, которую нужно было изучить целиком, чтобы сделать пару несчастных сцен в своей собственной книжонке правдоподобнее, а за окном встречали утро скворцы. Глаза болели, улица шла зыбью, и ему чудилось, что скворцы щебечут — помешанный помешанный псих псих псих. И все это ради писанины, которую сочли среднячковым чтивом.       Ненормально всю жизнь тратить на книжки. Как бы ты их ни любил. Будто голова изнутри чесалась — нужно нужно вынуть из нее сюжеты-реплики-мысли-идеи, — все равно что наркоман, который пытается снизить дозу.       И глаза такие же, как у торчка, — красные с лиловыми веками.       Потом в его жизнь вернулся Роберт, и он словно излечился от мучившей его месяцами болезни.       Смешно — в Бостоне он еще пробовал встречаться с кем-то, пока они были порознь. Не то изводил себя, не то их обманывал. Боясь признаться, что никогда не завязал бы ради любого другого.       — Я хочу сегодня пробежать ту тропу, — перебил его мысли Роберт, рыская в вещах.       — От заправки?       — Да, я уже проверил. Вдоль реки есть неплохой велосипедный маршрут. Думаю, потом опять придется выйти на трассу. Тогда возле Камдена… А!       Он вытащил свои беговые кроссовки. Чистые, со сложенными шнурками, словно они только вышли с фабрики.       Билл однажды читал научное исследование о пауках — оказывается, они по-разному реагируют на одинаковые раздражители в зависимости от того, цела ли их паутина. Будто сплетают себе искусственный орган чувств.       Точно так же и Роберт плел вокруг себя свою жизнь, словно это продолжение его собственного паутинчатого ума. Когда-то давно подружившегося с целым лесом.       — Только прикрути музыку на дороге, — напомнил Билл. — Они же носятся. И плевать, что у нас тут ограничение.       — М-г, — пробормотал Роберт, занятый шнуровкой. — Главное, чтобы меня там медведи не съели.       — А ты уверен…       — Билл. — Короткий взгляд исподлобья со смешком — как молния, которую упустишь, моргнув.       Хватило.       Забыл, с кем говоришь, Билл. С одомашненной рысью — у нее отняли когти, а потом вроде как спасли, не дав погибнуть. Залечили ей раны и пустили наматывать круги по вольеру в реабилитационном центре. Тыкаться носом в решетку — сквозь нее и слышишь, и видишь, и чуешь свободу, только куда тебе теперь?       Нет, конечно нет. Не все сравнения удачные и уместные.       — Сходим как-нибудь вдвоем? — спросил Роберт. — Пикник и все прочее.       — Давай.       — Я даже не уговариваю тебя бежать всю дорогу.       — М-м, — протянул Билл. — То есть бежать будем только от медведей.       — Скажи, звучит привлекательно? — улыбнулся он. — Я знал, что тебе понравится эта часть. Откусят мне там руку, чтоб было, как в твоей книге.       — Я писал не про тебя, — цокнул языком Билл.       — Да-а.       Челка качнулась от кивка — Роберт дошнуровывал первый кроссовок.       — Говорю же.       — Коне-е-ечно. — Он поднял взгляд и прищурился. — У этого твоего Генри Рассела со мной вообще ничего общего. Подумаешь — высокий худой пацан с едким характером. Нас тут таких полно.       — У тебя не едкий характер.       Роберт вернулся к своим шнуркам, не пряча улыбку.       А его персонаж — Генри Рассел — на самом деле неплохой парень. Он лишь презирал большинство людей, с которыми жил бок о бок, и имел на это полное право. Учитывая, чем история кончилась.       Билл подарил их с Робертом черты обоим ребятам — чуть перемешал, слегка дополнил, немного похитрил со всем этим. Потом — спустя пару черновиков — из первичного бульона привычек, убеждений и реплик выросли принадлежащие сами себе герои. Иначе со своими ОКРными суевериями про увечья писать он не стал бы.       Эти парни будто жили с ним по соседству. Он их знал. С детства видел на улицах. Могли бы подружиться, могли бы разбить друг другу носы. Удаляющийся силуэт на велике, что крутит педали в сторону залегшего в тумане Канала, или пара мальчишек с самодельными удочками, что мечтают поймать четырехглазую рыбу-мутанта в мутной воде Кендускига, ну или группка панков, бросающих попкорн в экран.       У каждого свои мечты.       У каждого свои сновидения.       И у каждого свои тайны.       — Я рассказывал о себе, — добавил Билл. — То есть о своих — ну знаешь… Как будто п-пытаешься пережить свои страхи через кого-то другого и таким образом освободиться от них.       — Не совсем понимаю, — ответил Роберт.       — Когда я сломал руку, боялся, что ее ампутируют. Помнишь?       — Да. Я тогда…       — Сказал, что все будет хорошо, — кивнул Билл. — Но ты меня знаешь. У меня не получается по-другому. Даже когда врач сказал, что нервы и кости соберут заново, мне было не по себе. Думал, что во время операции что-нибудь случится. До сих пор всп-поминать жутко.       Роберт приподнялся и чмокнул его в запястье.       Рядом с побледневшими шрамами, что он сам себе наставил в компанию первому. Они неглубокие — может, через пару пару лет хватит смелости показаться перед мамой в футболке. Не то еще примет его самоповреждения на свой счет.       Даже Роберт не до конца понимал — дело ведь не в том, чтобы причинить себе боль. Он будто не вынул из-под кожи все веточки и проволоки, что проросли в теле, — в нем до сих пор сидит инфекция. И рука не его собственная. Оставили ему в подарок, взяв обязательство выполнить когда-нибудь потом пару условий.       Но Роберт его не корил. Это такая же болезнь — пытался его лечить.       Роберт затянул узел на кроссовке и выпрямился — от прилившей к лицу крови щеки слегка покраснели. Он коснулся левой, зажмурившись на миг, и тут же отдернул руку. Поправил футболку и шорты — спортивные брюки он носил выше колена, словно чтобы покрасоваться голенями, выточенными бегом и ездой на велике.       Он поднял взгляд и       — Что? — нахмурился. — Что-то не так?       Только теперь Билл поймал у себя на губах улыбку — теплую, будто их коснулся солнечный зайчик.       В этом Роберт напоминал Ричи. Того в школе дразнили из-за огромных очков и неумения остановиться вовремя — с тех пор, если Ричи слышал смех поблизости, думал, что смеются над ним. Может быть, даже сейчас, пускай средняя школа осталась в прошлом.       Откуда это у Роберта, он не знал. Раньше за ним такого не водилось — нахватал уже здесь, в Дерри.       — Любуешься? — догадался Роберт.       Билл потянул его к себе, обняв за талию, — сам едва не съехал назад, и Роберт придержал его за спину.       Словно тайком надеясь, что он не уйдет, Билл обхватил его ногами — подставив шею под поцелуи.       — Люблю с тобой говорить, — пробормотал Роберт.       Среди десятков будничных посланий, из которых они плели свои жизни. Роберт дарил ему такие, касаясь теплыми губами. В кино говорят, даже к этому привыкаешь — приедается.       Пускай расскажут кому-нибудь другому.       Волосам на затылке, что встали дыбом. Прикрытым векам, еще хранящим утренние сны. Его ни на что не способным писательским рукам, которые хотя бы на обожание сгодились — пристроились у Роберта на спине.       Влюбленному голосу, что щекочет ему щеку.       Люблю с тобой говорить. Люблю с тобой гулять-засыпать-обниматься люблюлюблюлюблю. Билл никогда не мечтал, что в его жизни найдется так много места этому слову, пока он пытался сочинить что-нибудь стоящее из всех других.       Будто они оба отпросились на денек у уготованной им судьбы.       — Роб, — позвал он.       — М?       — Я придумал одну штуку.       Роберт оторвался от него, хоть и без особой охоты, — губы покрасневшие, будто его застали с кем-то на задворках школы за непристойностями.       Директорским тоном — подумайте о своем поведении на досуге, Грей. Надеюсь, вам хотя бы стыдно.       Неа. Не похоже на то.       — Давай съездим куда-нибудь на каникулах? — заговорил Билл. — По-настоящему, как туристы. Как тебе мысль?       — Например?       Отступил на полшага. Билл и сам сел ровно, придерживаясь за его бок.       — Например, в Нью-Йорк.       Роберт набрал было воздуха, чтобы ответить, — задумавшись, лишь молча потер шею. Взгляд затерялся внутри запутанных всполошенных мыслей.       Билл пытался угадать их еще до того, как произнес предложение вслух.       — Я п-получу аванс за книгу, — добавил он. — Хочу потратить его на нас. Исполнить наши желания и все такое.       — Но это же мое желание.       — И что? — Билл усмехнулся. — Думаешь, я не хочу? Ну так как? Что скажешь?       Словно вместо ответа Роберт взял его за руки. Ему и не нужно говорить — стеснялся, будто мальчишка, выпросивший у родителей дорогую вещицу на день рождения. Боялся теперь ее тронуть, только бы не сломать свою грезу ненароком, или еще хуже — боялся, что она его разочарует.       — Ну давай, — подбил Билл, качнув их руки. — Будет классно. Может, ты вспомнишь какие-нибудь места, которые тебе нравились.       — Это вряд ли, — смутился Роберт.       — Хотя бы Бруклинский мост. Или Таймс-сквер. Какие-нибудь достопримечательности.       — Я не… — он мотнул головой. — Я не думаю, что у меня остались настоящие воспоминания оттуда. Для меня это будто потусторонний город.       — Почему потусторонний? — переспросил Билл.       — Как бы… — Роберт поднял подбородок, словно на миг став ребенком, который своими огромными зелеными глазами глядел на небо над высотками. — Да это глупо.       — Не думаю.       — Ладно. — Он облизнул губы. — Ладно. Я тогда придумал, что кварталы в городе принадлежат нескольким королевским семьям. Может же такое быть, правильно? Причем каждая из них служит своему невидимому божеству, которому они платят собственной верой — они устраивают в его честь ритуалы и службы в этих своих роскошных апартаментах. И у лавочников, которые работают на эти семьи, друг с другом своя вражда. Но я знал, что смогу помочь им, если примкну к кому-нибудь из них. Я тогда днями смотрел из окна на газетные киоски и цветочные лавки, а потом выбирал ту, за которую буду болеть, и приманивал туда посетителей.       — Получалось? — улыбнулся Билл.       — Шутишь? — сверкнул глазами Роберт. — Кто, по-твоему, был самым сильным волшебником в городе? То есть, конечно, сперва я должен был научиться пользоваться своей силой. Но каждый из них мечтал заполучить меня себе.       — Значит, ты от них прятался?       — Ну у меня тоже были свои покровители. Возле нашего дома постоянно околачивались бродяги. И я решил, что они меня защищают И если бы мне грозила опасность, они бы меня предупредили.       Билл покивал.       — Да-а, у меня тоже было что-то такое. Я всерьез верил, что билетерша из «Аладдина» — ведьма. Ричи один раз неудачно пошутил при ней и в тот же семестр скатился до «С» по английскому.       Усмехнулись друг другу. Словно забыв, что у них были свои собственные одинокие жизни до того лесного знакомства.       С тех пор больше не имели права звать себя одиночками.       — Но я думаю, это к лучшему, — сказал Роберт. — Для меня это уже будет другой город. Потому что я теперь другой человек.       — Точно, — оживился Билл.       — И мы с тобой будем вместе.       Уже собирался ответить, но Роберт опустил взгляд — погладил его по запястью, будто вспоминая что-то. Как киноархивист, реставрировал поврежденную пленку.       — Да, с тобой было бы по-другому, — пробормотал он. — Я подумал…       Замолчал, проглотив окончание.       — Что?       — Ничего. Дай мне минуту. Сложно понять.       Он закрыл глаза, постукивая большим пальцем по тыльной стороне ладони.       — Если не хочешь никуда ехать, скажи, — Билл вновь сбавил тон. — Все в порядке. Придумаем что-нибудь другое.       — Нет, нет. — Роберт помотал головой. — Хочу. Наоборот, мы… Просто дай мне минуту, мне нужно привыкнуть к этой мысли.       Билл прислушивался — словно те ребята, что разглядывали их обоих в коридорах, когда они с Робертом ходили к психиатру. Будто пытались в незнакомцах отыскать ответы на свои вопросы.       Он и сам высматривал знаки — странная мысль, пропущенное слово. В прошлом ноябре все началось с этого.       С преследований — как и теперь.       Роберт тогда еще получал пособие — социальные работники лезли в его жизнь, что им якобы полагалось по закону, и Роберта это жутко бесило. Где вы живете? Один? Сколько вы тратите на лекарства? Почему именно такие? Почему столько? Почему почему почему — почему бы вам не устроиться на работу, которую предлагают в центре, и посмотреть, что из этого выйдет?       А почему бы вам не отцепиться от него хотя бы ненадолго?       Роберт не знал, как говорить с этими людьми. Решил — стоит ему постоять за себя, стоит огрызнуться или отказаться, неправильно заполнить бланк или и вовсе не прийти на прием, и они отправят его обратно в лечебницу или придумают еще что-нибудь похуже. Алви сразу предупредил Роберта, чтобы делал все, лишь бы психиатр не влепил ему ярлык несговорчивости, будто специальную учительскую метку в школьной карточке, — тут загвоздка, короче, Роб, права у нас есть, но если ты воспользуешься ими, ни один врач тебя потом слушать не станет. Как только они ткнули тебе этот диагноз, их голос всегда будет важнее твоего.       Дома Роб часами маялся молча, будто не мог заставить себя говорить, и сам Билл лишь гладил его по волосам, успокаивая, — никто у тебя ничего не отнимет.       Дай себе время.       Все, что у него нашлось против бюрократии и угроз.       В социальном центре Роберту предложили работу в сетевом супермаркете. Сеть сотрудничала с центрами занятости ради налоговых льгот и набирала то людей с инвалидностью, то вот вышедших из лечебниц.       Он попросил Роба — дай себе время.       Это ведь он обещал Роберту, что за пределами его леса есть целая жизнь — рядом с ним — и ему там будет лучше. На хрен бюрократию — это же его Роберт, он не будет всю жизнь таскать ящики с «Кока-Колой» в супермаркете, высасывающем душу за семь долларов в час без медицинской страховки и отпуска. Он должен заниматься тем, что сделает его счастливым.       Билл будто защищал себя самого — часть своей души.       Только продолжить учебу, чтобы найти занятие поинтереснее, так и не уговорил. Роберту было скучно и формальностям он следовал через силу, и ему не хотелось бросать себя волкам. На учебе ведь тоже придется каждый день говорить с кем-нибудь — эти люди будут смотреть на него, разглядывать, оценивать. А он никогда не вписывался ни в какие критерии.       Еще одна строка в социальной статистике — психически нездоровый юноша, склонный к конфликтам, потенциально опасен для себя и других.       Да ни один человек, что оторвал бы нос от своих бумажек и взглянул на него самого, не сказал бы такого о Робе. Его собственные вещи и люди находили его сами — словно он просачивался сквозь то, что принято считать нормальным.       Точно так же Роберта обрел «Чердак». Он зашел туда, приметив подержанный лэптоп в витрине без ценника, а спустя час вышел с предложением о работе. Владельцу лавки, Фрэнку, он в тот же день рассказал и о болезни, и что живет в Ороно со своим парнем — короче, все то, что так волновало других, — но Фрэнка было уже не спасти. Роберт его очаровал.       Тогда занимался ноябрь — еще тепло и небо прозрачное, и Роберт вырезал гирлянду из бумажных привидений им домой.       Однажды ночью Билла разбудил шум. За окном ветер трепал пожелтевшие листья, как кот играется с добычей, прежде чем съесть ее. Из ванной тек свет — обманчиво теплый, — Билл ступил на него босыми ногами и заглянул внутрь.       Роберт стоял перед зеркалом, опираясь о раковину, и говорил — нет, разговаривал с кем-то. Гнусаво и еле слышно.       Я сам решил — мне так будет лучше. Они ничего не поймут.       (пауза)       Нет. Я видел его здесь. В Ороно. Я же не перестал чувствовать такие вещи.       (пауза)       Я не хочу.       (пауза)       Не знаю. Наверное, мне придется.       (пауза — короткая, будто он перебил собеседника)       Пожалуйста. Я очень устал.       В желтоватом свете, обнаженный по пояс, — лицо по-зимнему бледное, крупные мурашки на руках и нос покраснел. Сколько бы Роберт ни пробыл здесь, он успел замерзнуть.       Голос отражался эхом в раковине, словно на месте пауз оттуда можно услышать ответы.       Билл молчал, боясь двинуться — выдать себя чужаку, что пробрался в их дом.       Они никогда не будут в безопасности. Ни в Ороно, ни в Дерри. Ничего не кончилось. И не кончится, даже если они оба будут делать вид, что все хорошо. Словно их квартира вдруг рассыпалась декорациями — бутафорская мебель, рампа и задники с фоном, как в театре, и играют они из рук вон плохо.       Утром все это схлынуло.       Как бывает после кошмара, в раннем свете квартира казалась сырой и сонной, и бумажные привидения тянулись на кухню к запаху кофе.       Роберт спал рядом с ним, укрытый одеялом по уши.       За завтраком он проболтался, что бросил принимать лекарства — от них Роба клонило в сон, и он уже пару раз пропускал остановку в Дерри, дремая в автобусе. Уверенный, что его и из «Чердака» скоро прогонят — смахнут паутину метлой, — он всего лишь хотел произвести на Фрэнка впечатление.       Позже Роберт узнал, что у его племянницы — детей у Фрэнка не было — своя история с психиатрическими клиниками, и что-то он в проблемах Роба смыслил. Фрэнк дал ему выходные и велел провести День благодарения с семьей, еще не зная, что вся его семья — это тот самый крашеный писака с проколотым ухом.       Но они так и сделали — отправились в Бостон.       Билл потом подглядывал за ребятами в больнице. Размышляя и о той девчонке, и о Роберте. Интересно, у скольких из них не нашлось людей, готовых дать им шанс? Скольким просто не повезло?       Обрести лучшего друга, который никогда их не бросит.       Готов спорить, что многим.       А каникулы подействовали точно микстура. Роберт решил, что ему больше не нужно держаться за лоскут своей паутины — как бы от нее не отхватили еще кусок, — и он перебрался осваивать новую. Так они оказались здесь — в их городе, на этой улице, в чужом доме. Он предложил Робу сам — Роберт смущался, мол, а как же университет, а что делать с твоей учебой, а       Да ничего. Как с перемороженной пиццей — справлюсь.       Только Билл слишком хорошо знал своего паучка. Скоро ему станет мало и Дерри — Роберт никогда не будет доволен, дойдя до половины пути. Они оба не будут.       Вот он и хотел вернуть Роберту его город-фантазию. Выдумать свою и, быть может, остаться там, вдруг она им понравится.       Дерри классное место, если ты ребенок, родитель или старик — из одной роли они выросли, в другой им никогда не бывать, а третья даже не на горизонте. Оливер, его бостонский приятель, как-то сказал, что Нью-Йорк — город эмигрантов, богачей и фриков. Там могло найтись место для них.       Разговор для другого дня.       Роберт выдохнул и, словно подводя черту, поглядел на него — чуть оживился своей привычной полуулыбкой.       — Не знаю, о чем тут думать. Ты прав — идея классная.       — Ты в порядке? — спросил Билл.       — Конечно. Ничего такого, что не исправит пробежка, после которой я не буду чувствовать ног. — И на миг коснулся его лба своим. — Я так никогда не уйду.       Он направился к выходу. По пути подцепил плеер и принялся распутывать провода наушников. Сам последовал за ним — убрал Роберту челку за ухо, чтобы та не щекотала ему нос.       — Можем заехать к маме на пару дней, — сказал Билл. — То есть если она еще хочет меня видеть, конечно.       — Она начала читать «Сон»?       Он втянул воздух сквозь зубы.       — Ну-у… Пока она не звонила. Как по-твоему, это значит, что начала или нет?       — Да начала. Точно говорю, — усмехнулся Роберт. — Это же твоя первая книга. Ей хочется узнать тебя поближе.       Вместо ответа Билл обвел руку вокруг шеи и, словно затягивая петлю, поднял кулак над головой. Та еще радость — в его душе копаться. Роберт фыркнул и перехватил его запястье со смешком.       — Ну хватит, — попросил он. — Ты даже не представляешь, что я почувствовал, когда впервые прочел твою историю. Ты лучше, чем ты думаешь.       — Тебе до сих пор так кажется?       Роберт кивнул ему.       Их ладони Билл приложил к груди и опустил голову — чтобы не видел, как жар прилил к щекам. А если бы все его секреты знал, сказал бы так же?       Может быть.       Может быть, по утрам все страхи чудятся глупостью, и он даже себе не мог объяснить, в чем дело — этой книгой он гордился и боялся ее до смерти. Как ученый, что пожалел о своем открытии, когда создал нечто больше себя самого.       Да блин. Это же не ядерная бомба. Жалкая книжка — всего-то. Эту мысль не то что вслух произнести, бумаге доверить стыдно.       — Сп-пасибо, — пробормотал он. — Ты всегда видишь меня лучше.       — К тому же, — Роберт развел руками. — Думаешь, она никогда не читала ничего провокационного? Она читала Паланика. Сомневаюсь, что описание секса в твоей книге поразит ее до глубины души.       — Интересно, как поживает его родня, — усмехнулся Билл.       Наверное, это материнско-сыновья святость. Паланик хмыкнул бы, встретив очередного паренька, который оглядывается на материнскую фигуру, но у него не было ни единой причины на нее злиться.       В конце концов, не ее вина в том, что он так и не вырастет нормальным мужиком.       Только вот Ричи до сих пор в него верил.       Промелькнувшую усмешку Роберт тоже словил — на этот раз спрашивать не взялся, видно, списав на хороший настрой.       Он продел наушники под футболкой и кинул в карман плеер — хлопок поверх, чтобы проверить всю свою беговую мелочовку.       — Когда-нибудь я уговорю тебя бегать вместе со мной, — произнес он. — Тогда и обсудим мое самолюбие.       — Не ставь перед собой такие нереалистичные цели, Роб.       — Ха!       — Нельзя же от себя так много требовать.       — Издеваешься?       Билл сложил большой и указательный пальцы, оставив между ними зазор.       — Иди уже, — Роберт смягчил слова улыбкой в голосе и кивком указал ему за плечо. — Знаю я, как тебе хочется уткнуться в свою книгу. Вещи потом разберем.       Хотелось. Первая версия черновика — еще совсем сырая — подбиралась к развязке, и руки с самого утра зудели, но ради поцелуя он задержался.       Дверь щелкнула за Робертом, оставляя его наедине с тишиной и спасенными сокровищами.       Билл размял шею. Перспектива превратиться в сгорбленного писаку жила недалеко — правда пока еще не на соседней улице, — так что духовное победило телесное. С писательской гильдией такое, конечно, случается нередко. День во дворе пока еще разгорался, и Билл прикинул, что к тому времени, как солнце проскользнет в окно над его письменным столом, он успеет прикончить дюжину страниц.       Он прошелся на кухню за чашкой кофе — в окне мелькнуло что-то. Почудилось — соседский кот или белка.       Слишком здоровая.       Он заспешил на улицу — споткнувшись на бегу о дырявые «Конверсы», — и «белка» махнула на него.       Билл вскинул руки. Словил этого рыжего паренька за плечи и оттолкнул к изгороди, будто тот кинулся к нему с ножом.       — Какого хрена ты тут забыл? — процедил он.       Подражая не то Роберту, не то своему отцу — его собственный голос прихватил у них обоих твердости.       Пацан отряхнулся, словно прикосновением запятнал его.       Ровесник по виду. Примерно того же роста. Волосы на фоне зелени точно заторопившийся к осени лист и около радужки виднелся край линзы.       Он уже видел этого парня — рыжие волосы, голубые глаза, взгляд не найдет себе места, словно его прижали к стенке в одном из Ричиных школьных туалетов. Одетый вразнобой — ремень с заклепками на вид слишком дорогой, чтобы его нацепил мальчонка из подростковой рок-группы, серая кофта в полоску с рубашечным воротником и тяжелые ботинки из тех, что носил Роберт.       Из таких черт целиком его, как персонажа, не сложишь. Хотя вот же, настоящий, — ладони от толчка гудели до сих пор.       — Что ты тут делаешь? — повторил Билл.       — Хотел поговорить со своим другом, — ответил он. — Но, как видишь, не могу. У вас здесь сторожевая собака.       — Роб тебе не друг.       — А тебе виднее, да, Денбро?       — Виднее, Уолш, — ответил он тем же. — Или ты думал, я тебя не узнаю?       — Да мне похеру.       Не похеру — иначе не покраснел бы и не дышал бы тяжело, будто сторожевая собака нацелилась ему на яйца.       А чего он ждал?       Выходит, он подглядывал за ними — как они говорили и смеялись. Целовались с Робом и обменивались своими глупостями. Словно залез к ним в спальню или в его личный дневник, если бы он его вел.       Будто у них двоих украли что-то — впору карманы проверить.       — Ты че, дрочишь тут? — скривился Билл.       — Я н… — Гарольд фыркнул. — Я не пидор в отличие от тебя. Уверен, и Роберт тоже.       Пропустил словечко мимо ушей.       — Конечно. Ты просто на нем помешан.       Гарольд пробормотал ответ себе под нос — шагнул в сторону, чтобы протиснуться мимо него у изгороди.       Сам схватил Гарольда за футболку и толкнул обратно. Зелень качнулась, словно размыкая объятия — давай, давай, отдай его нам.       Мы с ним разберемся, ты только — пожалуйста, ты только отдай.       — Это т-твой дружок за нами следил? — спросил Билл. — На «Форде».       — Да отстань от меня!       Гарольд смахнул его хватку — хлопнул ребрами ладоней по пальцам, и Билл разжал кулаки.       Рассказы Роберта вспыхивали в памяти. Гарольд ему не нравился и его компания Роба тяготила — словно в школе на парной работе препод приставил к тебе подлизу, который в тебя влюблен.       Не по-пидорски.       Но дурного о Гарольде он не говорил. Будто тот же учитель, который еще верит, что каждого ребенка можно понять, каким бы придурком он ни был и сколько бы ребятни от него ни пострадало у шкафчиков и на площадках. На Роберта не похоже — чтобы он для кого-то подбирал выражения помягче.       Только когда рассказывал о своей маме, которую он за все на свете простил.       И вот для Гарольда сделал исключение.       Самому оставалось лишь попробовать — увидеть то, что видел в этом парне Роберт и что мешало развязать ему язык.       Билл помялся на месте — прохладная трава обняла росой ступни.       — Ты мог бы просто постучаться и поговорить с Робом, — сбавил пыл он. — Я же не знаю, какие у вас отношения.       — Как будто ты не будешь против.       Он нахмурился.       — С чего вдруг?       — Расскажи еще.       — Я не понимаю. Я тут вообще при чем?       — При всем, — ответил Гарольд. — Я все про тебя знаю. Это из-за тебя он попал в психушку.       — И что? — переспросил Билл. — Вы же с ним типа так дружили. Ты что, сам не видел, что у Роба проблемы? Мог бы сделать то же, что сделал я.       Лицо Гарольда набиралось красноты — как краснеют те, на чью кожу не ложится загар, — пятнами от лба до шеи. Верхняя губа дернулась. Его будто уличили в просмотре порнушки со студенческого компа — стыдно лишь за то, что попался.       Только взгляд Гарольд не отводил — тянуло стряхнуть его с себя, стукнув пару раз по дереву, чтобы отвадить злые чары, как после встречи с той билетершей в «Аладдине».       — Конечно, — бросил Гарольд. — Убеди человека, что он псих, и он поверит во что угодно.       — О чем ты вообще?       — И как я сам до этого не додумался? — добавил Гарольд. — С твоей фантазией только книжки писать.       — А, может, Роб будет решать за себя, а? — огрызнулся Билл.       — Если ты ему разрешишь.       — Да ты просто знаешь, что он тебя пошлет. Вот и все. Ты даже подойти к нему б-боишься.       Он протиснулся мимо — и на этот раз Билл его пропустил. Прижал кулак к бедру. По телу прошел ток — как бы руки сами не вскинулись и не втянули его в эту идиотскую драку.       Это вообще-то и его дом тоже. Сторожевая псина       загрызу       загрызет загрызет       кусается.       Гарольд отошел на пару шагов, прежде чем обернуться, и — сука ну сука сука сука же — оскалился. Довольный тем, как сильно его разозлил.       Сам сцепил зубы — не отвечай не       как там было? до десяти считать? дышать глубоко? Внутри адреналин кислил — будто прямиком на кости.       Вот что странно.       На него никто в жизни так не глядел. Даже когда в школе звали заикой или задирали по мелочи, или придурок-второгодник забрал его ланч и при всех рассыпал в коридоре, а он попытался отбиться и заехал ему локтем в живот, — они не ненавидели его. То есть в них была ненависть, но это не личное, они ненавидели всех подряд — а сильнее всех прочих ненавидели только себя.       Гарольд смотрел на него так, словно он будет тонуть, а тот не протянет ему руку. Наоборот, легонько — чтобы никто не заподозрил — подтолкнет вглубь. Избавит мир от очередного писаки с его дебютным романом.       А боялся же — Гарольд все равно боялся, что       загрызет       кинется на него и голыми руками отберет эту идиотскую ухмылку, точно охотничий трофей.       — Роберт сам к нам придет, — произнес он. — Подожди немного. Скоро все увидишь.       — Главное, чтобы я тебя здесь не видел! — крикнул Билл. — Иначе я звоню в полицию.       Но он уже вышел с подъездной дорожки — отражение мелькнуло в окнах их «Катласса» — и повернул к центру.       У самого сердце колотилось быстрее шагов. Билл ступил босыми ногами — в грязи и с парой налипших листьев — на тротуар и уставился ему вслед.       Саданул кулаком по бедру. Метнул взгляд на лес и трассу с тонким потоком машин, где       нет       нет, даже не думай       незачем искать связи там, куда не тянется ни одна нить, — они ничего не сделают Роберту.       Роберт сам к нам придет.       Нет. Гарольд просто треплет языком. Да на что он способен? Зачем ему это? Кто он вообще такой?       Ни на один из этих вопросов ответа он не знал.       И Гарольд исчез в тени фруктовых деревьев вниз по улице, забрав их с собой.       Билл покачал головой и развернулся на пятках. Отмывать ноги и заваривать кофе — выглядывать, выглядывать из окна.       Пока Роберт не вернется, он все равно не напишет ни строчки.