Сны Дерри

      Он поднял проволоку — в ней запутались лапы плюща, пока перебирались от дерева к дереву — и вновь закрепил ее на ветке, где еще виднелся старый шрам. Такие никогда не проходят, как звезды-точки на его запястьях.       — Выглядишь, будто ты на своем месте, — заметила Эстер. — Наверное, это особенное чувство — делать то, что только ты можешь сделать. Вернее исправлять то, что только ты можешь исправить.       Он оглянулся.       Правда отвечать ей не стал. Хотел бы сказать, что да, но делал он это не для себя — словно извиняясь перед этим удивительным местом, которое однажды ранил.       Коснулся ладонью дерева, погладив легонько, и поднял голову — ощутить на коже свет солнца сквозь листву. Он давно разучился жить с этим лесом в гармонии и вряд ли научится вновь, но извиниться все еще мог.       Создание, чьи кости лежат здесь и чьи рисунки выцвели на стенах пещеры, древнее. Но лес куда древнéе. Языка его он не понимал. Наверное, и вовсе не хотел — иначе в нем можно утратить себя — лишь знать, что он никуда не исчез и никогда не исчезнет, даже если однажды его захватит город.       Останется как дежавю — бабочка посреди залитой асфальтом улицы. Колокольчики у фонарного столба. Топкая сырость и шипение змей в городских подвалах, которые пугают малышню.       — Вы продолжаете их делать? — Он коснулся проволоки. — Мои инсталляции. Или как вы их называете?       — Алтари. Да. — Эстер кивнула.       И двинулись вдвоем дальше по прогалине. Шагам вторил безмолвный спутник — правда не незнакомец, — сквозь ветви Роберт вглядывался в его лицо и никак не мог опознать.       — Искусство коммерциализировано, — сказала Эстер. — Реклама говорит тебе быть собой, но это ложь. Ты можешь быть собой, только если можешь продать себя. Иначе так и останешься никем.       — Но не здесь.       Она вновь кивнула.       — Тебе нужно поговорить об этом с одним моим другом, — усмехнулся Роберт. — Правда я думаю, он немного лукавит насчет того, что ему не нравится получать деньги за свои книги.       Имя не произнес — точно знал, что совершает предательство.       — Вообще-то это слова Гарольда.       — М-м, — хмыкнул он.       — Гарольд, говорит, что здесь ценится то, что не обязано продаваться.       Может быть. Только любой талант ведет за собой — тащит за собой, — как хилый парусник, застрявший у кромки водоворота. В конце концов, он всю жизнь учился рисовать — размечтался, что станет книжным иллюстратором, как однажды приснилось, что они вместе с Биллом писали комиксы, — и вот вновь оказался здесь.       Поэтому и откладывал операции-решения-переезды — зачем стараться, если рано или поздно лодчонку затянет внутрь. Если ты в чем-то хорош, твое умение непременно вычерпают досуха.       Словил на себе взгляд — не-знакомый паренек разглядывал его. Как будто это он вторгся к ним в дом, а не они поселились на месте крушения его детских воспоминаний.       — И давно все эти люди живут здесь? — спросил он у Эстер.       — Большинство с весны. Многие провели здесь лето и уезжать не собираются.       — Дело рук Гарольда?       — Можно сказать и так. Он собрал всех, кому больше некуда идти и объяснил, что здесь им рады. Что они тут как семья и все прочее.       Эстер прошла вперед — в волосах запутался солнечный блеск, словно шелк паутины. И к середине осени ее тоже подхватит ветер и унесет с собой.       — Гарольд сказал, что мы успеем построить еще пару домов, — добавила она. — Один уже есть. Ты, наверное…       — Да, я видел.       — С отоплением проблем не будет — деньги уже есть, — и покупать еду будем на всю общину. По крайней мере, Гарольд говорит так.       — Похоже, Гарольд много болтает.       Она лишь повела плечами — застиранная рубашка натянулась разводами на белой ткани, как будто она купила ее, когда была младше. Но плечи у нее, как и в их первую встречу, почудились хрупкими, точно крылья бабочки, — гляди и не касайся, иначе она не сможет летать.       А сейчас способна?       — Я бы не стал проводить зиму здесь. Если бы у меня был выбор.       — Но как-то же ты тут жил. — Эстер обернулась. — И как-то же люди в Канаде и в Сибири справляются, а это намного севернее.       — Да хреново, — усмехнулся он. — Хреново они справляются. Как еще? Поэтому я и знаю, о чем говорю.       Даже в лечебнице лучше — никакой приватности, еда безвкусная, но каждый день получаешь свои пятнадцать минут под горячим душем. И ни о чем не нужно ломать голову. Она у тебя и так поломанная.       А прошлой зимой они с Биллом днями не выходили из дома — целовались и не досматривали киношки, додумывая финалы в спальне. И он пригрел мысль, что такие зимы способны залечить что-то в душе — теплые, как свечной свет — в пару к лекарс       тс-с, иначе осадят твою романтичную натуру       Он обернулся. Паренек брел следом — буквы в складках на растянутой кофте то собирались в логотип «Нирваны», то рассыпались вновь. И руки то и дело тянулись ко рту — обкусанные ногти страдали и с ними кожа на пальцах.       Эстер ушла вперед, и Роберт догнал ее.       — Я его знаю? — шепнул, наклонившись.       — Наверное, ты видел его…       — В лечебнице, — закончил он.       Как когда смысл слов доходит, а ты уже переспросил и чувствуешь себя дураком.       — Верно. Я сказала, что знаю тебя, и он тоже захотел с тобой познакомиться, — она приостановилась, понизив голос: — Вообще-то как и многие здесь.       — А что по этому поводу говорит Гарольд?       Эстер хмыкнула, мотнув рукой.       — Ты лучше у него спроси.       И навеяла ему, как в душный день ветром, улыбку.       Ничего особенного Эстер не сказала — тон как тон — слова как слова, — но почему-то показалось, что Гарольд ей не нравится. Как будто они попали в книжку-антиутопию, где они единственные нормальные, только боятся сказать об этом вслух. Находят друг друга по зацепкам, словно заговорщики.       А как бы тайной полиции не сдали.       Глянул на их хвост вновь — вроде видел его с матерью в очереди на прием — и, встретившись взглядом, кивнул ему. Только, когда отвернулся, улыбку больше на губах не отыскал.       Выходит, от него здесь ждали откровений. Проведет пару дней на горе Синай и вернется с заповедями, и решит все их духовные проблемы, которых они нахватались за всю жизнь. Так, что ли?       Еще и на голодный желудок.       — Слушай, а найдется что-нибудь поесть? — спросил он. — Я еще не завтракал. — И, подняв взгляд на косоватое солнце в ветвях, поправил себя: — Не обедал то есть.       — Придумаем что-нибудь, — отозвалась Эстер.       Свернули к лагерю, словно стайка птиц осенью, не тренируя синхронность.       Эстер приобщила сухую ветку — она шла первой и смахивала паутину с тропы, — а сам закрыл глаза.       Лес говорил с ним иначе — разлетом трескучих стрижей и запахом пересушенной земли, и горячим светом за веками. В идеальном мире он провел бы жизнь здесь. Только зимой было бы теплее и жил бы он не так, как хотел Пеннивайз.       Не один.       Лесной фон угас — они подошли к лагерю — и издалека послышался оклик.       — …знаю, — голос Гарольда. — Я за ним не слежу.       — Хватить делать из меня дурака.       Роберт прищурился — интонация знакомая. И не успел прибавить шагу, как Эстер остановилась — едва не влетел ей в спину, притормозив кедами.       — Это Билл? — пробормотала она.       А вот взглядом впился — Эстер прикусила губу, точно осознав, как сильно она проболталась перед ним.       — Ладно, потом, — сказал Роберт.       Ее он обошел — на площадке между палатками Билл и Гарольд стояли друг напротив друга. Билл словно из сна о комиксах и школьных коридорах, одетый в джинсы и свою полосатую кофту. Только Гарольд из иного — о паранойе и преследователях — бросил взгляд ему через плечо.       За таким следишь, точно за подачей. Мяч предназначался другому незнакомцу — невысокий и крепкий, словно Гарольдов цепной пес, он вскинул бровь — чем-то помочь? — правда с места не сдвинулся. И словно прожекторами высветили сцену — зрители около палаток и очагов следили за ними, как наблюдали бы за дракой в школе перед шкафчиками.       А цепному псу пошла бы сигарета в зубах, ранняя ночь и припаркованный около их дома автомобиль с номерными знаками южного штата.       Роберт выпрямил спину. Как животное, которое сталкивается с хищником покрупнее. В документалках такое видел — а любая склока это все та же саванна — если ты выше, тебя не тронут.       Положил ладонь Биллу на плечо — тот дернулся, подаваясь к нему, — и встретились взглядами сами.       — Что ты здесь делаешь? — шепнул он.       — Ищу тебя. Что еще? — пробормотал Билл и, повернувшись к Гарольду, добавил громче: — Хотя нет. Еще хочу, чтобы он признался, что залез к нам в дом и украл мои черновики.       Гарольд поднял бровь.       — Мне, по-твоему, заняться больше нечем?       — Может, и нечем. Я откуда знаю?       — Может, это кто-то…       Втроем обернулись — Эстер накручивала прядь волос на палец, словно так могла отвести внимание от румянца, что красил ей щеки.       — Ты что-то хотела сказать? — спросил Гарольд.       — Может, это кто-то из его последователей, — пробормотала она. — Возможно, они решили не ждать публикации и захотели присвоить историю себе.       Откровения — те самые.       Билл глянул на него — во взгляде ни недоумения, ни вопросов, словно они наконец-то поняли друг друга, приняв свои судьбы.       Как бы теперь не разучились говорить на языке людей и городов.       — Пойдем, Билл, — шепнул ему.       — Хорошая идея, — добавил Гарольд и глянул на Билла. — Тебе здесь не рады.       — Да ну, — ответил он. — А по-моему, я видел знак «частная собственность» на въезде. Один звонок в полицию… — Билл вытащил из кармана телефон. — Посмотрим, как они вам тут обрадуются.       Гарольд промолчал — подберешься к нему, словишь пару молний. Как будто в голове бились наэлектризованные мысли и он перебирал их в попытке оставить за собой последнее слово.       Если его охранник раньше не укусит.       — Билл, — повторил Роберт. — Пойдем, а?       Билл повернулся.       — Пойдем. Пускай хоть удрочится тут.       Сам обнял его за плечи. Словно выходишь из волны разгоряченного воздуха — шепотки за спиной пощекотали было тыльную сторону шеи и растаяли, — и он выдохнул, когда палатки остались позади. Будто ждал, что в спину — не то Биллу, не то им обоим — прилетит пуля.       Когда вышли из лагеря, Билл приобнял его за талию в ответ.       — Прости, Роб, — пробормотал он и положил голову ему на плечо — скользнув обратно в привычку, словно сошлись пазы в модельке.       — Ничего.       — Прости меня. Я не знаю, п-почему мы каждый раз делаем друг другу больно.       — Ничего. Ты тоже меня прости.       И прикрыл веки — оставить поцелуй в его волосах, припорошенных солнцем и пылью с дороги. Как будто они в самом деле вернутся домой.

***

      Звонок на руле звякнул — он поставил велик и, смахнув пыль, покатил его рядом. Ладонь Роберта с плеча исчезла, когда наклонился, только обратно уже не вернулась — он шел, спрятав руки в карманы.       — Странно, что мы опять здесь.       — Но закономерно, — пробормотал Роберт.       — Я немного скучал.       — Я тоже. Особенно летом.       Поэтому после возвращения в Дерри он был на Уитчем-стрит, где когда-то жил с родителями, всего раз — фасад дома перекрасили в блекло-желтый и у новых владельцев был уродливый синий минивэн. Как будто его лишили даже тех хороших чувств, которые оставил в том месте — их не заберешь с собой, как отметки роста около холодильника на кухонной стенке, и назад к ним тоже не вернешься.       Так и свои воспоминания отсюда забрать они не смогли.       С лагерной дороги повеяло холодом, только объятий ни искать, ни просить не осмеливался. Опустил голову — следя за шорохом колес и колючками, которые нацеплялись Роберту на штанины.       Говорил ведь, что не зол, а тишина понемногу застаивалась, как терпкий чай, который вскоре будет противно пить.       — Я был у Бев, — сказал Билл. — Она вроде в порядке. Насколько это возможно.       Роберт повернулся к нему.       — А ты?       А ты, Роб?       Глаза тусклые, точно грядущие осенние сумерки, которые подернулись инеем и льдом на лужах. Такие отогревают не один день — их ведь студит с холодной земли.       — Я тоже нормально, — ответил Билл. — Беверли сказала, что Шарлотта ездила в лес. Ты в курсе?       — Зачем?       — Не знаю. Правда Бев считает, что ей п-промыли голову.       — Может быть, так и есть.       Только не ясно кто — эти люди или твои книжки.       От ответа поежился. Словно он переступил черту, которая есть у каждого человека, — когда можешь простить чей-то поступок, но рядом с ним быть уже не способен.       Вновь опустил взгляд на порванные шнурки и колючки — и в сердце точно такие же впились.       До автомобиля они дошли в тишине.       Роберт остановился, не вынимая руки из карманов, только глядел куда-то в сторону — мимо него — мимо дороги и леса, и трассы, и Дерри.       Как будто дежавю — они уже были здесь и день был точно такой же. Только тогда у них накопилось слишком много невысказанных слов — и хотелось говорить-говорить-говорить, едва позволили им хлынуть, — а теперь словно истратили все и не могли найти хоть пару нужных.       — Тут так пусто, — сказал Билл.       — М?       Роберт повернулся к нему. Словно расчертив маршрут из своих мыслей колючим кончиком носа.       За мной не поспеешь?       — Ты же не собираешься возвращаться, да? — догадался Билл.       Не успел Роберт набрать воздуха для ответа, как перебил его:       — Если ты злишься, так и скажи. Просто скажи, все, что обо мне думаешь. И оставим это здесь.       — Билл, я…       — Я столько раз пожалел, что раньше не рассказал тебе.       — Может, ты…       — Нам просто нужно выплеснуть это все наружу. — Он махнул руками. — Я не хочу, чтобы мы везли эту ссору домой. Нам же с тобой не о чем ссорится и…       — Билл. — Роберт взял его за предплечья.       Ткнул носком кеда подножку, чтобы велик не упал, и помотал головой, чуть улыбнувшись — взгляд всезнающий и всепрощающий, как у святого, который готовится к казни за свою веру, — и пригрел ладонями сквозь кофту.       Ложь — обманчивое это солнце. Топит снег и оставляет поля без укрытия в одиночку встречать поздние морозы.       — Я не злюсь, — ответил Роберт тихо. — И я не хочу на тебя кричать.       — Тогда что?       — Мы с тобой одолжили немного времени. Самого лучшего времени, которое у меня было, но…       — Все, что сказано до «но», перекрывается тем, что сказано после.       Перехватил его, вцепившись в запястья. И Роберт позволил ему — не возразив, лишь улыбнулся.       Лучше бы накричал       лучше бы ушел — на запятых и оборванных строках       лучше бы       — Помнишь, как ты сказал, что веришь мне? — спросил он. — Много лет назад.       — О чем ты вообще?       — И мы никогда больше об этом не говорили, потому что ничего не изменилось. Но ты уже тогда знал — от судьбы нельзя сбежать.       Билл помотал головой. Закрыл глаза — словно когда откроет, ладони станут прозрачными и сквозь них проступят очертания Робертовых рук. Утратил вес — сохранил форму.       — Ты знал, что у тебя есть предназначение, — произнес Роберт. — Нам суждено было встретиться, но мы с тобой должны были стать противниками, а не друзьями.       — Это не так, — голос охрип.       — Зато мы с тобой все равно родственные души, — прошептал он — в словах различил улыбку. — Что бы ни случилось, мы всегда были и будем связаны.       Он поднял взгляд, и в носу закололо от зарождающихся слез.       — И что ты будешь делать? — пробормотал Билл. — Останешься здесь?       — Пока что.       — Ну а как же твоя… Да твоя работа хотя бы.       А твоя жизнь?       Я?       Он словно торговался за последний цент.       — Я что-нибудь придумаю.       — Но что?       — Билл. — Теперь Роберт перехватил его руки.       Не сжал — на тыльной стороне ладоней примостились поглаживания, словно он поймал в гостях пару юрких птиц.       Вот-вот выпустит.       Улыбался так, словно знал, что судьба вскоре убьет его. Как всех своих трагических героев убивают авторы по красивой прихоти.       Озарение для застопорившегося романа, которое приходит посреди улицы, когда идешь по делам, и не дает думать ни о чем другом, пока не запишешь.       Возможно, они больше не увидятся.       — Ты мне чего-то не говоришь, — прошептал Билл.       Не дождавшись ответа, развернулся — схватился за ручки велика и занес ногу, чтобы стукнуть по подножке. Только Роберт накрыл его ладони своими.       — Ну подожди. Дай мне нормально…       — Да не собираюсь я прощаться! — выпалил Билл и поднял взгляд. — И тебе тоже…       Руки на руле обмякли.       Роберт отставил велосипед на обочину. И самому бы прилечь рядом — обрасти травами, пускай они оплетут ему пальцы и не позволят никогда больше ни о чем писать.       — Дай мне две минуты, ладно? — попросил Роберт.       Коснулся плечей вновь, а взглянуть на него не вышло — подбородок задрожал.       Если отвернуться, ничего не произойдет.       Если не смотреть, ничего не случится.       — Возьмешь машину?       Помотал головой.       — Ладно, — ответил Роберт. — И насчет дома. Я знаю, что ты не хотел там жить…       — Да нормальный дом, — перебил Билл.       — Зато теперь ты можешь вернуться в Ороно или в Бостон. Или вообще поехать в Нью-Йорк, как ты всегда хотел.       — Я думал, ты знаешь, чего я хочу. Но р-разве человек в жизни решает все за себя, да?       Чуть сжались на запястьях пальцы.       — Не надо, — попросил Роберт.       — Ну что?       — Ты потом будешь жалеть, что сказал это. И я тоже хочу запомнить что-то хорошее.       Ответы собрались в глотке комом. Его окунули в воду с головой, но не сейчас, а давно, и только теперь потерял силы отбиваться.       дай мне две минуты       Либо забирай все, либо ни одной не проси.       Только Роберту ведь тоже тяжело. И ему тоже сейчас нужен его друг, который будет рядом и       возьмет за руку и       уверит, что все будет в порядке и       — Я купил тебе кое-что на день рождения, — сказал Роберт. — Коробка в шкафу за моими свитерами. Пообещай, что откроешь т… Ну не плачь, пожалуйста.       — Говоришь, будто я… — усмехнулся он и шмыгнул носом.       — Иначе я тоже не сдержусь.       — Да я не…       Он не, а щеки пекло от слез — смахнул было рукавом, только сильнее зажгло кожу. И Роберт его обнял.       Погладил по спине — с поцелуями в макушку — словно черпал силы в утешениях. Словно это единственное, что у него осталось.       — Ты мне чего-то не говоришь, — прогнусавил Билл.       Прижал его к себе крепче — и когда только успел обнять в ответ? — будто все еще надеясь, что сможет увести отсюда. Стащить у судьбы из тайника, разлив свои писательские чернила на его долговые расписки — что бы Роберт ей ни был должен.       Они оба.       — Ты моя семья, Билл, — поцеловал в висок. — Я люблю тебя. Пообещай, что у тебя все будет хорошо.       — Если ты пообещаешь.       — Я не…       — Тогда не заставляй меня, — перебил он и уперся влажным носом ему в плечо.       Вдохнул дым, терпковатый запах кожи, который теплился у шеи, и все, что пропустил за ночь. Что еще пропустит — как будто пытаясь нахвататься воспоминаний на всю жизнь вперед, чтобы те приходили со знакомыми запахами — с солнечным днем или дымной ночью, когда пыль вдыхаешь вместо воздуха.       — Мы что-нибудь п-придумаем вместе, — пробормотал он. — Я могу п-перестать писать. Мы вместе уедем отсюда подальше и никогда об этом не вспомним.       — Мы дальше Бостона не смогли уехать.       — Но мы…       — Ты должен продолжать, Билл, — оборвал он. — У тебя есть дар. Помнишь, что я тебе говорил? И если ты будешь скучать по мне, ты всегда найдешь меня в своих книгах.       — Это не то же самое.       — Я знаю. — Голос мягче объятий. — Но ты всегда разбирался во всем с помощью книг. Пообещай мне, что ты и теперь разберешься.       Сквозь слезы ни одному обещанию не пробиться. Попытался шепотом:       — Он сейчас здесь? В твоей голове?       — Надеюсь, нет.       Перебирал слова — что любит или что будет скучать, или что не отступится от своего, — но ни одно не подходило, словно испортивший абзац синоним. Только произнести те, которые Роберт от него ждал — я готов жить без тебя, — он так и не смог.       Разорвал объятия первым. Кожу обожгло, словно слезы наполнили горячкой.       Он наклонился к велику — короткая полуденная тень исчезла из-под ног в глухом шепоте шагов. И Билл заставил себя не оборачиваться — только бы не повторить судьбу Орфея, который у выхода из царства мертвых оглянулся и навсегда утратил свою возлюбленную.       Даже знал по имени своего врага.       — Если ты здесь, — процедил Билл, — тогда слушай. Я убью тебя, чего бы мне это не стоило.       По пути в Дерри гнев и ветер высушили слезы.