Бумажные надежды

      «Он не привык к движению, к жизни, к многолюдству и суете. В тесной толпе ему было душно; в лодку он садился с неверной надеждою добраться благополучно до другого берега, в карете ехал, ожидая, что лошади понесут и разобьют. Не то на него нападал нервический страх: он пугался окружающей его тишины или просто и сам не знал чего — у него побегут мурашки по телу. Он иногда боязливо косится на тёмный угол, ожидая, что его воображение сыграет с ним шутку».

***

Я долго думал, как можно провернуть нашу поездку в Отару и выбрал самое лучшее решение из всех возможных. Но придется делать три пересадки, потому что Онву сильно настаивал на ночном автобусе. Девятнадцать часов езды это много. Меня уже утомила эта цифра. Но я понимал одно — ему это действительно нужно. Мне пришлось использовать свои отложенные деньги, ведь поездка выйдет не из дешёвых. — Сколько ты потратил на билеты? — парень внимательно смотрит на меня, прикидывая в уме предположительные цифры. — Шестьдесят тысяч йен, — я записывал в блокнот время отправки и прибытия на станции. — Шестьдесят тысяч?! С ума можно сойти… Я с тобой никогда не рассчитаюсь. У меня есть пятнадцать тысяч йен и больше ничего, — Онву протягивает мне небольшую пачку денег. — Прекрати. Я разве что-то говорил о том, что ты мне должен? Я могу позволить себе такие вещи, так что просто забудь об этом. Парень молча смотрел на меня, держа руки навесу, но потом принялся изучать местность.

***

Поздно вечером мы сели в полупустой автобус, заняв дальние места у окна. Онву что-то печатал в телефоне, иногда посматривая на меня. — Отару — портовый город, расположенный в округе Сирибэси на юго-западе острова Хоккайдо… бла-бла-бла… Прославился своим лыжным курортом на низких склонах горы Тэнгуямы. В самом городе протекает залив Исикари, — он остановился, немного подумав. — Должно быть, там очень красиво. — Наверное, — я смотрел в окно, деревья сменяли друг друга, создавая ощущение полной неподвижности, темнота засасывала весь свет, не оставляя ничего. Было неспокойно, я все время оглядывался по сторонам. Лампочки в салоне погасли, и Онву тихо зевнул, опершись рукой о стекло. Парень слегка прилёг на моё плечо, садясь в полуоборот. Его свитер немного кололся, пах горьким кофе и запеченными яблоками. В этот момент я подумал о том, как сильно он дорог мне. Я не выношу корицу и запечённые яблоки, но готовил их только потому, что он любит. — Слушай. Я хотел сказать, ещё в тот раз, когда застал тебя в ванной, помнишь? — я тихо говорил, упираясь щекой в макушку Онву. — С этим ведь можно что-то сделать, да? То есть, я имею в виду, можно обратиться к специалисту, принять чью-то помощь, пересилить себя, мне кажется… Парень перебил меня: — Я знаю, мне нужно что-то делать: менять себя, барахтаться, ползать, хоть что-то. Но я просто мертво лежу, прибитый к собственной беспомощности, — он говорил медленно, растягивая предложения. — И самое страшное то, что я сам прибил себя. Я — угроза для самого себя. Я — проблема, мешающая жить. Вот в чем дело. «Тебе от этого не спастись, думаю я. Твои мысли от тебя не зависят, думаю я. Ты умираешь, в тебе жуки, они прогрызут твою кожу, думаю я» — Я размышлял о многом: повеситься, спрыгнуть с крыши, вскрыть вены, хотя вероятность умереть ничтожна, — слова звучали спонтанно, глухо отдаваясь у меня в голове, не связно, тяжело к восприятию. — Мне даже удалось достать метиловый спирт, он до сих пор стоит в шкафчике. Я считал: пришлось потратить всего тысячу пятьсот девять йен, чтобы купить свою смерть. Это чудесно… Но почему я все ещё здесь? Я думал, думал и думал. Наверное, просто не все знаю и не все пробовал. В то время, когда предпринимал попытки убить себя, существовала сущая вероятность того, что я останусь в живых. Это спасало. Онву замолк, сильнее вжимаясь в моё плечо, обхватив руку в объятия. Я не нашёл слов для ответа. Что на это можно сказать? Молодец? Ты очень смышленый? Хорошо продумал возможные варианты своей кончины? Я тихо выдохнул, стараясь успокоить мысли в голове, не дав им устроить хаос. Онву тихо зевнул, перебивая лёгкие постукивания колёс о рельсы. — Мне очень хочется спать. Разбуди, как приедем.

***

Преодолев последний транспорт, мы наконец прибыли в место назначения. Было солнечно, хотя облака потихоньку заслоняли весь покров неба. Онву повыше натянул ворот свитера и опустил рукава, чтобы пальцы не мерзли. Ранняя осень в этом году холодная. Парень шёл бок о бок со мной, стараясь не отставать. Он осматривался по сторонам, огибая взглядом многоэтажные дома, в которых не было ничего особенного. Простые серые здания, но на фоне ярких цветных гор они казались палитрой эмоций, воплощённой в жизнь. Онву достал из кармана фотографию, чтобы убедиться в правильности названия улицы. Мы поймали ближнее от вокзала такси и поехали в неизвестном направлении. Низкий мужчина полного телосложения, служивший нашим водителем, был совсем не разговорчив и всю дорогу молчал. Я смотрел в окно, наблюдая за другой жизнью, отличающейся от той, в которой я живу. Онву теребил рукава свитера, оттягивая их как можно сильнее, пальцами впивался в бледные ладошки. Я аккуратно взял его руку, обратив внимание на себя. — Мы уже здесь. Пути назад нет. Я ведь рядом, значит все будет в порядке, ладно? «При всем при том способность безраздельно доверять ближнему — одно из самых прекрасных человеческих качеств» Онву кивнул, сжимая мою ладонь. Через открытое окно я чувствовал запах листвы, булочной, резкий запах воды, наверное, где-то недалеко протекает залив. Я старался себя успокоить, понимая, что переживаний одного вполне достаточно для нас двоих. Мужчина остановился в начале улицу, объяснив, что не на всех домах есть номера, поэтому нам придётся идти пешком. Я расплатился, и мы подошли к первому домику. Высокая женщина средних лет занималась цветами, увидев нас, она ненадолго отложила свое занятие. — Извините, — немного откашлявшись, я продолжил — Не подскажете, где дом семьи Накамото? Она внимательно посмотрела на нас, глянула куда-то в сторону и тихо ответила: — Семья Накамото погибла около полугода назад в автокатастрофе, кажется… Мне очень жаль, но если вы все-таки хотите увидеть их дом, то он самый последний на этой улице. Я поблагодарил её, и потянув Онву на себя, поспешно направился вперёд. Парень был немного удивлён. — Эй, все в порядке? — Да, мне не нужен дядя. Мне нужен их дом, точнее крыша, там мама оставила что-то для меня. Если честно, я даже не помню их имён, мне бы хотелось посочувствовать, но они — чужие. — Наверное, они были хорошими людьми, раз твоя мама положилась на них. — Или же нет. Онву шёл на шаг впереди меня, подтягивая за собой. Он хотел скорее узнать то, что столько лет скрывалось от него под тенью забот и страха. Оно было запрятано, скрыто, он боялся узнать, тянул время, но сейчас оно настало. Огибая дома с двух сторон улицы, мы смотрели на серое небо, которое уже не касалось нас солнечными лучами. Листья, что некогда пожелтели и покраснели на деревьях, уже мирно лежали на дорожке, шурша под ногами. Наконец, мы увидели небольшой двухэтажный дом, спрятанный среди высоких елей. Ржавые ворота были открыты, по лужайке стало понятно, что здесь действительно никто не живёт — все заросло травой. Онву вырвался вперёд, забегая внутрь, я следовал за ним. Он взбежал на второй этаж, обнаружив небольшую дверь, по-видимому, ведущую на крышу, навалился на неё всем своим весом. Она с тихим звуком отворилась, открыв вид на пыльное, тёмное помещение, в котором, пока глаза не привыкли к темноте, мало что можно было разглядеть. Я с опаской вошёл внутрь. Онву судорожно переворачивал коробки, сложенные пирамидкой, пытаясь найти хоть что-то похожее на послание. Я молча смотрел на эти тщетные поиски и в какой-то момент подумал, что это глупый розыгрыш. Над ним посмеялись, как над ребёнком, здесь ничего нет, он ничего не найдёт. Но Онву не сдавался. На его глазах проступили слезы, но он продолжал раскидывать коробки по всей комнате, пока из одной не выпал свёрток газеты. Парень дернулся, аккуратно беря бумагу в руки. — Нашёл, — с лёгкой улыбкой сказал он. В его интонации не было облегчения или радости от находки. Стало только хуже. Я подошёл к нему поближе, усаживаясь на корточки на пыльный пол. Онву осторожно развернул сверток, скрученный в трубочку. Там оказался пожелтевший лист бумаги. Парень читал вслух, дрожащими руками держа письмо. Я заметил маленький цветной кусочек, что выпал, видимо, при развороте бумаги. То была фотография, подняв её с пола, я внимательно разглядывал две взрослые фигуры, стоявшие близко друг другу. Увидев женщину, до меня дошло, что это мать Онву. Он просто её копия; те же острые черты лица, серые глаза, тёмные волосы и эта улыбка… Очень мягкая и лёгкая. «Дорогой мой мальчик, если ты читаешь это письмо, то скорее всего, нас с папой нет рядом. В тот день, когда нам нужно было уезжать, я чувствовала, что не вернусь сюда, что больше тебя не увижу. Мне никто не поверил, но я думаю, что те люди, которые забрали нас, не собираются отпускать и возвращать домой. Нам очень больно осознавать, что ты останешься один. Чувство вины убивает в нас всю радость, все жизненные эмоции. Прости, что мы не можем быть рядом, хотя очень этого хотим. Ты ещё совсем мал, вряд ли будешь помнить даже как мы выглядим, но это не важно. Главное никогда не забывай, что папа с мамой любят тебя больше жизни, больше всех на свете. Будь сильным, Ли Вон Кю. Крепко тебя обнимаем. С любовью, мама и папа». Я сильно зажмуривал глаза, не позволяя проронить слезы, потому что понимал, сейчас я нужен Онву как никогда. Несколько минут он молча смотрел на бумагу, перечитывал снова и снова. Тяжело дышал, его руки с трудом могли ровно удержать письмо, губы раскрылись в немом крике. «У Разума доска сломалась, и в пролом я полетела вниз и вниз…». Онву с тихим шорохом сел на пол, закрывая лицо руками. — Мои мама и папа… Они любили меня, они меня не бросали. Постепенно до него доходило всё, резало по горлу, душило слезами, он набирал в лёгкие воздух, но не мог вдохнуть. Слезы текли произвольно, глаза краснели, и он просто кричал. Из него вырывались хриплые гортанные стоны, громким эхом раздаваясь в стенах. Мне так жаль… Я сел рядом с ним, потягивая на себя. Крепко-крепко обняв маленькое тело я понял, какой он беззащитный, какой уязвимый и слабый. Он не сможет один. Онву сжимал мою кофту, упершись головой в грудь, он плакал, давая волю всему, что копилось внутри столько лет. Я ничего не мог сделать, ни воскресить его родителей к жизни, ни стереть ему память и нарисовать красивую, счастливую жизнь, в которой он будет в безопасности, я не мог забрать его боль себе. И эта безысходность больно ударяла под дых, так, что я не мог дышать. Эта боль жила с ним всю жизнь. Она была единственной причиной, по которой он ещё жив. И станет первой и главной, из-за которой он умрёт. — Послушай, — я хотел сделать хоть что-то, потому что бездействие поражает ужасные последствия, которые не могу допустить, — Они любили тебя больше жизни… Больше всех на свете. Они тебя не бросали, слышишь? Ты очень сильный. Ты борешься со своими страхами, и побеждаешь. Я горжусь тобой, и они тоже гордились бы. Онву смотрел на меня своими стеклянными глазами несколько секунд, коротко кивнул, смяв лист бумаги в кулаке. Он лёг головой на колени, прикрыв глаза. В тот момент я сильно боялся, что может произойти, я боюсь до сих пор, но все самое страшное уже пережито. Онву заснул, согнувшись в спине, словно котенок, который пытается сохранить оставшееся тепло. Я сидел неподвижно, чтобы не разбудить его, лишь руками касался мягких волос. «Ты мой старший брат». Прошло минут двадцать, и парень открыл глаза, смотря на меня снизу вверх. — Нужно ехать домой. — я кивнул, поглаживая его плечо. Онву стряхнул с себя пыль, поднимаясь на ноги. Ему стало легче, это было заметно по его лицу. Осознание пришло, а с ним спокойствие. Мы ничего не взяли с собой, ни письмо, ни фотографию, ничего, просто ушли, оставив все, как есть. Онву смотрел под ноги, а потом резко посмотрел наверх. — Так красиво… — на грани слышимости. Тучи заполняли небо, рисуя на нем темно-синие очертания. Мы дошли до начала улицы, я достал телефон, чтобы вызвать такси, но Онву схватил меня за руку, серьёзно смотря в глаза. Глубоко внутри пронизывая своими серыми облаками. — Тебе нужно ехать одному. — решительно сказал он, не ослабляя хватку. — Но почему? Ты хочешь остаться здесь? — Да. Я хочу остаться здесь навсегда. Остаться там, где были мои родители. «Мне так больно». — Я не понимаю. — я лгал, надежда теплилась внутри меня, но гасла с каждым его вздохом. «Я всегда буду тебя защищать». — Я хочу, чтобы эта осень забрала меня. Холодная до того, что не чувствуешь пальцев, ветряная, играющая с прядями волос, прекрасная до ужаса, мрачная, серая и такая красочная. Такая прекрасная… Я хочу, чтобы ты запомнил меня, как эту осень. Таким же разным, но все равно прекрасным, холодным, но моментами очень тёплым, цветным, но тусклым. Я говорю это все тебе для того, чтобы ты не винил себя, ладно? Ты улыбаешься, увидев опавшую палитру листьев, прячешь руки глубоко в карманы, чувствуя приятное еле уловимое тепло, сделай это для меня. Запомни последние моменты именно такими, и я буду счастлив. Онву подходит ко мне со всем близко, крепко обнимает, насколько хватает сил. Он дарит мне последнее объятие. Его руки ледяные, как бы сильно он не вжимался в моё тело, я не чувствую тепла, ни от дыхания, ни от прикосновений. Он совсем холодный, даже внутри. «Я не хочу умирать». Я крепко сжимаю его тело, не могу отпустить. Не в этот раз, я обещал себя. Но Онву убирает руки, он идёт прочь, сначала медленным шагом, а потом убегает в неизвестном направлении. Я стою посреди дороги совсем один, я даже не успеваю попрощаться с ним. То, что творилось у меня внутри — нет таких слов, чтобы описать, только сравнения, даже немного не приближенные к действительности. Я не мог описать свои чувства, а значит их просто не существовало в понятии времени. Что сейчас происходит? Я не знаю. Меня разъедает внутри, словно щелочью, и я пропадаю. Совсем. Я потерял его так же быстро, как и нашел, и не смог защитить. «Прости мне мои расспросы, но это невыносимо, Так быстро проходит осень, так тянутся долго зимы, Съедают мои детали…» Я не помню, как вызвал такси и уехал на вокзал, не помню, как сел в поезд, с трудом найдя свое место. Я не помню, как дошёл до туалета, потому что рвотные позывы заставляли меня чуть ли не складываться пополам. Я не помню, как вернулся на свое место. Я смотрел в окно, прислонившись лбом к стеклу, серое небо давило на меня. Я искал его везде, в силуэтах, которые удавалось увидеть, в пассажирах поезда, я тщетно надеялся, что снова увижу его, захлебнувшись в слезах. «Его улыбкой можно было вскрыть вены на запястьях». Если ты — моя последняя прекрасная осень, я ненавижу её.