Приключение беловолосого чуда! Или я сын Джираи!

Кеншин принял из моих рук ножны с Клинком Режущего Шквала. Он не стал вытаскивать меч, просто положил его на деревянный стол рядом с красным кристаллом.  — Остальное, — коротко приказал кузнец, протягивая мозолистую руку.  Я молча отстегнул набедренный подсумок и положил его на стол. Затем вытащил из внутренних карманов плаща два свитка запечатывания. В них хранился мой походный арсенал: мотки стальной лески, сенбоны, взрывные печати и набор ампул с паралитическим ядом. Следом на стол легли три скрытых куная, которые я всегда носил в рукавах и за голенищем сапога.  Генерал хмуро осмотрел мой арсенал. Он не притронулся к свиткам, но одного взгляда на набор отравленных игл ему хватило.  — Инструменты труса, — констатировал он. — Ты привык убивать со спины, не давая противнику шанса. В моем доме этого мусора не будет.  Он сгреб все мои вещи, кроме катаны и кристалла, в грубый холщовый мешок и затянул горловину.  Джирайя, молча наблюдавший за этой сценой, тяжело вздохнул.  — Я сниму комнату в центре столицы, — сказал Саннин, поправляя лямку своего огромного свитка. — Буду собирать информацию по континенту и изредка заглядывать, чтобы проверить, жив ли ты. Не смей позорить меня, малец. Если взялся за веревку — тяни до конца.  — Понял, бать, — ровно ответил я.  Старик кивнул кузнецу и неспешно покинул двор. Тяжелые деревянные ворота захлопнулись за ним с глухим стуком, отрезая меня от прошлого мира. Я остался один на один с человеком, который ненавидел все, что я из себя представлял.  — Сними плащ и куртку, — скомандовал Кеншин.  Я послушно разделся. Воздух во дворе был теплым, нагретым от горна, но дело было не в погоде.  Мастер бросил мне под ноги грубое, выцветшее от частых стирок кимоно из жесткого хлопка и пояс-оби.  — Переоденься. Твоя одежда шиноби здесь не нужна. И запомни главное правило: пока ты находишься за этими воротами, твой очаг должен быть мертв. Если я почувствую хотя бы каплю чакры, которую ты пустишь по меридианам для усиления тела или лечения — ты вылетишь отсюда в тот же миг. Твой клинок я переплавлю на гвозди, а кристалл разобью молотом. Я понятно выражаюсь?  — Предельно, — я поднял кимоно и быстро переоделся.  Ткань была жесткой и натирала кожу. Утяжеляющие печати на запястьях и лодыжках, скрытые под тканью, давили свинцовой тяжестью. Шестьдесят килограммов мертвого веса.  — Отлично, — Кеншин указал рукой в сторону заднего двора. — За додзе есть крутой спуск к реке. Там стоят два деревянных ведра и коромысло. В кузнице стоит бочка на двести литров. К закату она должна быть полна. Вода нужна для охлаждения стали.  Я посмотрел на солнце. До заката оставалось около четырех часов.  — Если прольешь воду по дороге — спускаешься снова, — добавил мастер, отворачиваясь к горну. — Иди.  Я молча направился за здание додзе.  Мой Аналитический ум уже работал, высчитывая вводные данные. Объем бочки — двести литров. Одно деревянное ведро вмещает около пятнадцати литров. Итого тридцать литров за один рейс. Значит, мне нужно сделать минимум семь ходок.  Я нашел коромысло и ведра. Они были сделаны из толстого, тяжелого дуба. Даже пустые они весили прилично. Спуск к реке оказался извилистой, каменистой тропой, идущей под резким углом вниз.  Я спустился к воде. Река была бурной, ледяной, стекающей с гор. Я зачерпнул воду, повесил ведра на крюки коромысла и положил его на плечи.  И в этот момент реальность ударила меня наотмашь.  Как только я попытался сделать первый шаг вверх по склону, мои ноги подкосились. Тридцать килограммов воды плюс сами ведра. Плюс мои собственные шестьдесят килограммов гравитационных печатей. Почти центнер лишнего веса на десятилетнем, пусть и тренированном, ребенке.  Ступни скользили по влажным камням. Мышцы спины мгновенно окаменели, протестуя против неадекватной нагрузки. Без усиления чакрой мое тело было просто механизмом из костей и мяса, который сейчас работал на разрыв.  Я стиснул зубы так, что почувствовал вкус крови во рту, и сделал шаг. Затем еще один.  Коромысло впивалось в ключицы через тонкую ткань кимоно. Центр тяжести постоянно смещался из-за плещущейся воды. Чтобы не разлить ее, мне приходилось идти медленно, плавно, контролируя каждое микросокращение мышц ног и спины. Те самые скользящие шаги, которым меня учил Джирайя в Стране Земли, сейчас были моим единственным спасением.  Первый подъем занял у меня сорок минут.  Когда я наконец дотащил воду до кузни и вылил ее в огромную дубовую бочку, мои руки тряслись мелкой дрожью, а легкие горели, словно я дышал раскаленным углем. Кеншин молча ковал сталь, даже не взглянув в мою сторону. Бочка заполнилась едва ли на одну шестую.  Я развернулся и пошел обратно к реке.  Второй рейс дался еще тяжелее. На третьем я оступился. Камень поехал под ногой, левое колено подогнулось под тяжестью печатей, и я завалился набок. Ледяная вода окатила меня с ног до головы, впитываясь в хлопок кимоно.  Я лежал на грязной тропе, тяжело дыша.  В правом нижнем углу зрения мигнуло системное уведомление.  [Внимание. Физическое истощение достигло критической отметки]. [Зафиксированы микроразрывы мышечных волокон плечевого пояса]. [Активирован навык: Золотая Регенерация]. Я почувствовал, как глубоко под кожей начинается знакомый зуд — клетки ускоренно делились, сшивая порванное мясо. Это не было нарушением правил Кеншина. Я не использовал чакру из своего очага, процесс контролировался Системой на уровне пассивной биологической аномалии.  Но это не отменяло боли. И это не отменяло того, что мне нужно было спускаться заново.  Я медленно поднялся. Собрал пустые ведра. Спина была мокрой, ветер с реки холодил кожу, но внутри меня разгоралась холодная, упрямая злость.  Я задрот. Я привык гриндить. И если этот самурай думает, что монотонная физическая работа сломает мой разум — он сильно недооценивает человека, который в прошлой жизни мог сутками фармить одну и ту же локацию ради редкого лута.  Я спустился к воде, зачерпнул новые тридцать литров и пошел наверх. Шаг за шагом. Выверяя баланс. Игнорируя жжение в связках.  К тому моменту, когда солнце коснулось зубчатых пиков на горизонте, бочка в кузнице была полна до краев. Я стоял перед ней, тяжело опираясь на коромысло. Мои руки не разгибались, а мокрое кимоно прилипло к телу.  Кеншин опустил молот в бодью с водой. Раздался громкое шипение, и облако пара окутало кузню.  Мастер подошел к бочке. Провел рукой над поверхностью воды, проверяя, полная ли она.  — Ты пролил воду на третьем спуске, — его голос был сухим и бесстрастным.  — Я спустился и набрал заново, — хрипло ответил я.  — Завтра ты наполнишь ее быстрее. И без падений, — Кеншин бросил полотенце на наковальню. — Иди в додзе. Твое место в углу, у входа. Там лежит матрас. Еда на кухне. Завтра подъем до рассвета. Тебе нужно будет вымыть полы во всем здании до того, как придут старшие ученики.  Он развернулся и ушел в дом.  Я остался один во дворе. Никаких похвал. Никакого признания моих усилий. Я только что выполнил норму взрослого грузчика, будучи ребенком с утяжелителями, но для него это было лишь базовым минимумом.  *** Мое утро началось задолго до того, как солнце осветило всё.  Небо над столицей Страны Железа еще оставалось черным, когда я открыл глаза на жестком соломенном матрасе в углу додзе. Тело отозвалось фантомной болью. Вчерашний марафон с тяжелыми дубовыми ведрами должен был порвать мои связки в клочья, но «Золотая Регенерация» отработала всю ночь. Мышечные волокна были восстановлены и уплотнены, микротравмы суставов залечены.  Физически я был здоров. Но ментально я чувствовал себя так, словно меня переехал асфальтоукладчик. Система лечила плоть, но она не могла снять усталость нервной системы.  Я сел, привычно ощутив свинцовую тяжесть на запястьях и лодыжках. Шестьдесят килограммов мертвого веса никуда не делись.  Надев жесткое хлопковое кимоно, я вышел во двор. Воздух был прохладным и чистым. Из кузни уже доносился ровный, глухой стук — Кеншин проснулся раньше меня и уже разжигал горн.  Я подошел к колодцу, вытянул ведро ледяной воды и умылся, окончательно прогоняя сон. Затем взял деревянное ведро, жесткую тряпку и направился обратно в додзе.  Задание мастера было простым: вымыть полы во всем здании.  Для обычного человека это рутина. Но додзе генерала представляло собой зал площадью около трехсот квадратных метров, застеленный идеально отполированными дубовыми досками. И мыть его нужно было традиционным самурайским способом — встав на четвереньки, уперев обе руки в мокрую тряпку и толкая ее перед собой, перебирая ногами.  Я опустился на колени у дальнего края зала. Окунул тряпку в ведро, выжал ее. Уперся ладонями в мокрую ткань.  И как только я попытался двинуться вперед, вес печатей обрушился на мою спину и плечевой пояс.  Это было хуже, чем таскать воду. Когда ты идешь, вес распределяется по оси позвоночника. Когда ты стоишь на четвереньках, гравитационные печати на запястьях тянут твои руки в пол, а печати на лодыжках работают как якоря. Каждый толчок вперед требовал колоссального напряжения пресса и бедер.  Я стиснул зубы и сделал первый рывок. Тряпка со свистом скользнула по гладкому дереву.  Десять метров вперед. Разворот. Десять метров обратно.  К середине зала мои руки начали дрожать. Дыхание сорвалось. Бронзовый Контроль дыхания пытался стабилизировать пульс, но кислорода катастрофически не хватало. Деревянный пол казался бесконечным. Пот заливал глаза, скатываясь по носу и падая на доски, которые я тут же вытирал.  Я привык полагаться на статы. Привык, что если у меня Сила B-ранга, то я могу поднять определенный вес и нанести определенный урон. Но здесь, на этом бесконечном деревянном полу, чистые цифры Системы не работали так, как в бою. Здесь требовалась тупая, монотонная выносливость и сила воли.  Спустя два часа я добрался до выхода. Руки не разгибались. Я просто упал на спину рядом с ведром грязной воды, глядя в высокий деревянный потолок додзе.  Снаружи послышались размеренные, тихие шаги.  Во двор начали собираться ученики Кеншина. Их было около пятнадцати человек. Взрослые, крепкие мужчины со шрамами и суровыми лицами, и несколько подростков старше меня. Все они были одеты в одинаковые тренировочные хакама.  Никто из них не обратил на меня внимания.  В моей прошлой жизни, в новеллах и в аниме, местные задиры обязательно подошли бы, пнули ведро или бросили пару оскорбительных фраз новичку. Но это была не дешевая драма. Это было додзе самураев. Для них я просто не существовал. Я был грязью, призраком, мальчишкой на побегушках, которого мастер оставил из жалости. Это абсолютное, холодное равнодушие било по гордости куда сильнее, чем любые насмешки.  Они сняли сандалии, босиком прошли по идеально чистому полу, который я только что вымыл ценой своих связок, и молча выстроились в ровные ряды, ожидая мастера.  Кеншин вошел ровно через минуту.  Он был одет в простое черное кимоно. Мастер прошел вдоль строя, его тяжелый взгляд скользнул по каждому ученику. Затем он перевел взгляд на меня. Я к тому времени уже успел подняться на ноги и стоял в углу, стараясь унять дрожь в коленях.  Кузнец подошел ближе. Он посмотрел на ведро с грязной водой, затем на пол, в котором отражался утренний свет.  — Пол чистый, — констатировал он.  — Я закончил до их прихода, мастер, — ровно ответил я.  Кеншин долго смотрел на мое лицо. Мой «Аналитический ум» фиксировал, как его глаза изучают мою бледную кожу, испарину на лбу и, самое главное, мой взгляд.  — Твое тело устало, мальчик, — медленно произнес генерал. — Твои мышцы горят. Но твой дух спит.  Я слегка нахмурился, не понимая, к чему он клонит.  — Я выполнил работу. Можете проверить каждый метр.  — Дело не в чистоте досок, — жестко отрезал самурай. — Дело в том, как ты терпишь боль. Я вижу людей насквозь. Когда воин доходит до предела, в его глазах вспыхивает огонь преодоления. Он ломает свои внутренние барьеры. А ты... ты просто терпишь. Твой взгляд пуст. Ты словно ждешь, когда боль пройдет сама собой. Ты не борешься с ней. Ты просто пережидаешь ее, как непогоду.  Его слова ударили меня под дых точнее, чем любой физический удар.  Он не знал про Систему. Он не знал про Золотую карточку Регенерацию. Но его инстинкты S-ранга безошибочно вычислили суть. Я действительно не ломал барьеры воли. Мое подсознание знало, что как только я упаду без сил, Система начнет меня лечить. Я подсознательно опирался на этот «костыль», позволяя телу страдать, но не вкладывая в это страдание душу.  — Если ты продолжишь в том же духе, ты останешься лишь выносливым куском мяса, — бросил Кеншин, отворачиваясь. — Возьми топор за кузней. Мне нужно два куба наколотых дров к обеду.  Он ушел к ученикам, чтобы начать тренировку.  Я взял пустое ведро и вышел во двор. Впервые с момента перерождения в этом мире я почувствовал настоящую тревогу. Не из-за врагов. Не из-за Какузу или Учих. А из-за того, что моя собственная Система, мой главный козырь, незаметно превращала мой разум в ленивый механизм, не способный к истинной трансформации.  Я посмотрел на свои руки. Нужно было что-то менять, иначе я никогда не получу этот клинок. *** За кузней, на небольшом пятачке утоптанной земли, возвышалась гора нераспиленных бревен. Это был горный дуб — плотная, смолистая и невероятно твердая древесина, которая давала самый сильный жар в горне. Рядом в пень был воткнут топор.  Я подошел и взялся за рукоять. Дерево топорища было отполировано тысячами чужих мозолей. Само лезвие оказалось тупым и массивным. Им нельзя было рубить, им можно было только колоть за счет грубой кинетической силы. Я мысленно вызвал интерфейс Системы.  Пассивная Золотая Регенерация мерцала мягким светом в списке навыков. Я не мог ее удалить или выключить — система не предусматривала самоубийства пользователя. Но Кеншин был прав. Я использовал ее как ментальный костыль. Когда мне становилось тяжело, мой мозг давал команду: «остановись, подожди, пока хитпоинты восстановятся, и продолжай». Я был геймером, который кайтит мобов, избегая настоящего урона.  В реальном бою на истощение против мастера Бусидо такой подход убьет меня. Если я не научусь ломать собственный предел, я навсегда останусь трусом с хорошими статами.  — Никаких ожиданий, — прошептал я самому себе. — Работать быстрее, чем она лечит.  Я установил первое полено на плаху. Расставил ноги шире, чтобы компенсировать тягу шестидесяти килограммов гравитационных печатей. Перехватил колун обеими руками.  Вдох. Замах. Выдох. Удар.  Колун с глухим стуком встрял в древесину, войдя лишь на пару сантиметров. Дуб даже не треснул. Гравитационные печати на запястьях дернули мои руки вниз в момент удара, сбив траекторию и погасив часть инерции.  Я выдернул лезвие. Снова замах. Снова удар. На этот раз полено раскололось пополам.  Я поставил следующую чурку.  Первые полчаса я пытался анализировать. Мой Аналитический ум просчитывал угол наклона лезвия, плотность древесных волокон, идеальное положение ног. Я пытался оптимизировать процесс, сделать его менее энергозатратным.  Но дуб не поддавался логике. Поленья были сучковатыми, кривыми. Колун то и дело застревал, и мне приходилось тратить драгоценные силы, чтобы вырвать его из деревянного плена. Печати давили, превращая каждый замах в пытку.  Спустя час мои ладони покрылись кровавыми мозолями. Деревянное топорище стало скользким от пота и крови. Золотая Регенерация начала свою привычную работу, стягивая содранную кожу и охлаждая горящие мышцы спины.  И тогда я сделал то, чего никогда не делал раньше.  Я отключил Аналитический ум. Я мысленно свернул все системные окна, перекрывавшие периферию зрения. Я запретил себе смотреть на шкалу выносливости. Я даже заблокировал Терморегуляцию, позволив полуденному солнцу и жару собственного тела ударить мне в голову.  Мир сузился.  Осталось только полено. Топор. И боль.  Боль пришла сразу, ослепительная и честная. Без системного подавления я почувствовал каждую надорванную связку в плечах. Я почувствовал, как немеют пальцы и как горит позвоночник под неестественной тяжестью.  Удар. Треск дерева. Удар.  Я перестал останавливаться. Я перестал давать регенерации время на то, чтобы восстановить волокна. Как только полено разлеталось, я тут же, не выпрямляя спины, хватал следующее, ставил на плаху и обрушивал колун.  Мое дыхание превратилось в хриплый, животный рык. Легкие разрывались. Пот заливал глаза, разъедая их солью, но я не тратил время на то, чтобы утереть лицо.  — Расколись... — хрипел я, вбивая сталь в упрямое дерево. — Расколись, мать твою! Я не думал о статах. Я не думал о будущем клинке. Я не думал об Акацуки или Джирайе. Все мое существование, вся моя злость на собственную слабость, на это детское тело, на эти проклятые печати — всё это сконцентрировалось в одной единственной точке на торце полена.  Два куба дров — это огромная гора. Но я не смотрел на гору. Я смотрел только на ту чурку, что лежала передо мной прямо сейчас.  Время потеряло смысл. Был только ритм. Замах. Удар. Треск. Следующий.  Когда топор со свистом рассек воздух и с лязгом ударился о пустую плаху, высекая искры, я чуть не упал вперед, потеряв равновесие.  Я тяжело оперся на рукоять топора, жадно хватая ртом воздух. Перед глазами плыли черные круги. Мое жесткое кимоно можно было выжимать, а руки от плеч до кистей покрылись сплошной коркой из содранной кожи, древесной пыли и запекшейся крови. Регенерация просто не справлялась с таким темпом разрушения.  Я поднял голову.  Два куба дров были наколоты и аккуратно сложены в поленницу.  В нескольких метрах от меня, прислонившись плечом к стене кузни, стоял Кеншин. В руках он держал деревянную пиалу. Он молча смотрел на меня.  Я не отвел взгляд. У меня не было сил выстраивать маску вежливого мальчика или холодного шиноби. Внутри меня была только абсолютная, звенящая пустота и жгучая физическая боль, но впервые в этой жизни я чувствовал себя по-настоящему живым. Я прорвался сквозь стену своего системного комфорта.  Мастер медленно отлепился от стены. Он подошел ко мне, не говоря ни слова, и протянул пиалу.  Я выпустил рукоять колуна. Мои пальцы скрючило судорогой, они едва разгибались. Я взял пиалу дрожащими руками и выпил ледяную воду залпом.  — Твои руки кровоточат, — спокойно произнес Кеншин, глядя на окровавленное топорище колуна.  — Высохнут, — хрипло, сорванным голосом ответил я.  Мастер долго смотрел в мои глаза. Изучал. Искал ту самую расчетливую пустоту, которую видел утром. Но сейчас там ничего не было. Только упрямство зверя, загнанного в угол собственной слабостью.  Кеншин едва заметно кивнул.  — Иди на кухню. Поешь. Затем вернешься в додзе. После обеда старшие ученики отрабатывают базовые стойки. Будешь сидеть в сэйдза (на коленях) у входа и смотреть. И попробуй только отвести взгляд или уснуть.  Он развернулся и ушел к горну.  Я опустился на землю прямо рядом с плахой, позволяя пассивным навыкам наконец-то взяться за дело в полную силу. Мышцы горели адским пламенем, но где-то глубоко внутри росло незнакомое мне чувство. Чувство настоящей, а не оцифрованной гордости.  Первый барьер был сломан. Я аж почувствовал себя Торфинном!  *** Сидеть в позе сэйдза на жестком деревянном полу — само по себе неприятное занятие для тех, кто к этому не привык. Но сидеть в сэйдза, когда на твоих бедрах и лодыжках покоится шестьдесят килограммов мертвого веса гравитационных печатей — это изощренная форма пытки.  Кровообращение в ногах нарушилось уже через пятнадцать минут. Сначала пришло легкое покалывание, затем онемение, а потом суставы начали гореть тупой, пульсирующей болью. Инстинкт вопил о том, что нужно сменить позу, вытянуть ноги, сбросить напряжение.  Я сидел у самого входа в додзе, плотно прижав окровавленные, кое-как перебинтованные ладони к бедрам, и смотрел прямо перед собой.  Спина была идеально прямой. Ни единого движения. Ни единого вздоха, выдающего мою слабость. Я усвоил утренний урок у плахи: боль — это просто сигнал организма. А сигналы можно игнорировать, если у тебя есть цель.  В центре зала тренировались старшие ученики Кеншина.  Пятнадцать крепких мужчин, выстроившись в шахматном порядке, монотонно отрабатывали базовый вертикальный рубящий удар — шомен-ути. В их руках были тяжелые деревянные мечи, субурито, вытесанные из того же горного дуба, что я рубил пару часов назад.  — Ич! — резко выкрикивал старший ученик, задавая ритм.  — О-о-ош! — синхронно выдыхали остальные четырнадцать глоток, и тяжелые деревянные клинки с гудящим свистом рассекали воздух, останавливаясь точно в сантиметре от воображаемой головы противника.  — Ни!  Снова синхронный замах и удар. Никакой магии. Никаких стихийных преобразований. Никаких скрытых техник.  Я смотрел на них, и мой Аналитический ум начал работать в фоновом режиме, сканируя их движения. Я не мог его отключить насовсем, это была часть моего мозга, но теперь я смотрел на происходящее иначе. Я искал не цифры урона, а саму биомеханику процесса.  Шиноби используют чакру, чтобы сделать свои тела неестественно быстрыми или сильными. Мы полагаемся на рывок, на неожиданность, на тот же Шуншин к примеру. Наш удар — это укус змеи.  Самураи двигались совершенно по-другому. Их техника строилась на идеальной кинетической цепи. Импульс рождался в стопе, плотно прижатой к полу, передавался в бедра, закручивая корпус, переходил в широчайшие мышцы спины и только в самом конце выплескивался через руки в клинок. Они не просто били руками. Они били всем весом своего тела, вкладывая в удар саму гравитацию.  Кеншин медленно ходил между рядами с тонким бамбуковым прутом в руке.  Он не кричал. Он делал скупые, точные замечания.  Звонкий хлопок бамбука по плечу одного из учеников эхом разнесся по залу.  — Твое правое плечо напряжено, Такеши, — негромко, но властно произнес мастер. — Ты пытаешься остановить меч силой мышц. Клинок должен останавливаться твоим духом. Если ты зажимаешь плечи, ты перекрываешь поток ки (энергии) в сталь. Твой меч становится просто куском железа. Расслабься перед ударом и концентрируйся только в момент фиксации.  Ученик коротко поклонился и поправил стойку.  Я впитывал каждое слово. Карточка Регенерации тихо работала внутри меня, пытаясь спасти мои передавленные колени от некроза тканей, но я запретил себе концентрироваться на этом. Я смотрел на их ступни. На то, как они дышат.  — Сан! — снова выкрикнул старший.  Удар. Замирая в нижней точке, они напоминали монолитные каменные статуи. Их баланс был абсолютным. Если бы я попытался парировать такой удар своей катаной, используя только физическую силу B-ранга, субурито просто сломал бы мне запястья.  Тренировка продолжалась два часа. Пятьсот непрерывных взмахов. Пол под их ногами стал влажным от пота, но ритм не сбился ни на долю секунды. Дисциплина, возведенная в абсолют.  Когда Кеншин наконец дал команду закончить, солнце уже начало клониться к закату. Ученики поклонились мастеру, затем друг другу, и молча покинули додзе. Снова пройдя мимо меня так, словно я был пустым местом.  Я продолжал сидеть. Мои ноги ниже колен больше мне не принадлежали. Они превратились в два куска онемевшего дерева.  Мастер остался в зале один. Он подошел к стойке с тренировочным оружием у дальней стены, выбрал один из деревянных мечей и направился ко мне.  Кеншин остановился в шаге от меня и бросил субурито на пол. Тяжелый дубовый меч с глухим стуком ударился о доски прямо перед моими коленями.  — Твои глаза были открыты, — констатировал кузнец, глядя на меня сверху вниз. — Ты не отвел взгляд от стали, хотя она была деревянной. Ты увидел разницу между ударом в спину и ударом в лицо?  — Да, мастер, — мой голос прозвучал сухо. В горле пересохло, но я не смел сглотнуть.  — Шиноби прячут свое намерение убить. Самурай обрушивает его на врага вместе с клинком. Это называется Сакки — жажда крови, очищенная от страха, — Кеншин указал на лежащий передо мной деревянный меч. — Этот субурито весит три килограмма. Твоя катана весит около полутора. Завтра утром, после того как наполнишь бочку и вымоешь додзе, ты выйдешь на задний двор. Ты сделаешь тысячу взмахов шомен-ути. Правильных взмахов.  Он развернулся и пошел к выходу.  — Если попытаешься схалтурить или используешь чакру, чтобы облегчить вес — я узнаю, — бросил он через плечо. — Можешь вставать. Твой ужин на кухне.  Как только его шаги стихли во дворе, я позволил себе закрыть глаза.  Подняться на ноги оказалось сложнее, чем наколоть два куба дров. Я перевалился на бок, помогая себе руками, и сдавленно зашипел, когда кровь хлынула в онемевшие сосуды, принося с собой тысячу ледяных игл боли.  Но когда я наконец встал, опираясь на стену, я посмотрел на деревянный меч, лежащий на полу.  Тысяча взмахов поверх таскания воды и мытья полов. С утяжелителями. С изодранными руками.  Я криво, болезненно усмехнулся.  Вызов принят, генерал. Я выбью из Системы этот А-ранг силы, даже если мне придется стереть свои кости в порошок…