Приключение беловолосого чуда! Или я сын Джираи!

Апрель принес в Страну Железа не весеннее тепло, а холодную, пронизывающую сырость и грязную слякоть. Обледенелый наст во дворе поместья Кеншина начал таять, превращая идеальную тренировочную площадку в скользкое месиво из грязи и подтаявшего снега.  Для меня это означало лишь одно: падать стало мягче, но отмывать кимоно — в разы сложнее. Я стоял посреди двора, держа в руках тренировочный субурито. Десять тысяч резов с места. Когда мастер впервые озвучил эту цифру, мой внутренний геймер лишь саркастично хмыкнул. В прошлой жизни я мог накликать мышкой десять тысяч раз за один вечерный рейд. Но реальность, умноженная на физику и самурайскую философию, быстро сбила с меня спесь. Проблема заключалась не в выносливости. Мой параметр Выносливости, упершийся в потолок В-ранга, позволял мне махать трехкилограммовым ясенем хоть сутки напролет. Проблема была в самом механизме движения. Я глубоко вдохнул влажный, холодный воздух и замер.  «Убрать пред-анимацию», — мысленно сформулировал я задачу, переводя слова Кеншина на понятный мне язык. В любой игре у мощного скилла есть время каста. Замах мечом, перенос веса, вспышка маны — все это визуальные маркеры, дающие противнику окно для уклонения. В реальном мире эти маркеры назывались телеграфированием.  Такеши читал меня, потому что моя нервная система посылала сигнал в мышцы-стабилизаторы за долю секунды до того, как начиналось само движение. Мои плечи напрягались, глаза фокусировались на цели, а центр тяжести неуловимо смещался. Я расслабил плечи. Опустил взгляд, расфокусировав его так, чтобы видеть весь двор целиком, не цепляясь за конкретную точку.  Попытка номер триста сорок за сегодняшнее утро. Удар! Субурито со свистом рассек воздух и замер на уровне груди. Идеальная статика, никакого проскальзывания в грязи. Я не потерял баланс.  Но на периферии зрения тускло висело системное окно, которое я специально оставил полупрозрачным фоном. [Формирование навыка: «Кендзюцу Страны Железа» (Прогресс: 0.1%)] Никаких изменений. Система, как и старый кузнец, не прощала халтуры.  Я мысленно отмотал свои ощущения на секунду назад. Аналитический ум, который раньше был моим главным оружием, сейчас работал против меня. Он заботливо просчитал траекторию, оценил сцепление босых ног с грязью и... дал команду левому колену чуть согнуться для компенсации отдачи. За миллисекунду до удара.  Это и был тот самый маркер. Опытный мечник вроде Такеши или Рена заметил бы этот микроскопический сдвиг колена и понял, что сейчас произойдет взрывное движение. — Чертова физиология, — тихо выругался я сквозь зубы, опуская меч.  Обычный человек не может просто взять и ударить без подготовки. Чтобы выдать максимум кинетической энергии, тело должно сжаться, как пружина. Кеншин же требовал от меня невозможного: чтобы пружина выстрелила из абсолютно расслабленного состояния, минуя фазу сжатия.  Я снова поднял меч.  Если тело сопротивляется, значит, нужно обмануть мозг. Я не буду бить мечом. Я просто позволю ему упасть, а сам лишь направлю эту тяжесть.  Я попытался полностью очистить голову. Заглушить Аналитический ум, заблокировать мысли о статах, о Шисуи, о Конохе и Папе. Оставить только серую слякоть под ногами и запах сырого дерева. Состояние «Мушин» — пустота ума. Но чем больше я пытался ни о чем не думать, тем громче становились мысли. «Я расслаблен? А плечо не зажато? Сейчас ударю. Нет, не думай об ударе. Просто бей. Блин, я опять думаю о том, что не нужно думать». Это был замкнутый круг. Прагматик внутри меня бунтовал против этой эзотерики.  Внезапно сзади раздался тихий скрип деревянной террасы. Я не стал оборачиваться. Мое «Эхо чакры» давно было отключено ради экономии концентрации, но слух уловил знакомый, тяжелый шаг. Кеншин. Мастер не стал спускаться в грязь. Он просто наблюдал с возвышения. — Ты борешься с самим собой, Ашура, — его голос прозвучал ровно, без упрека, скорее как констатация факта. — Твой ум слишком острый. Он хочет все контролировать. Ты пытаешься насильно выключить свои мысли, словно задуваешь свечу.  Я опустил субурито и чуть повернул голову, слушая. — Но если задуть свечу в темной комнате, ты просто ослепнешь, — продолжил старый генерал. — Твой разум привык к свету расчета. Не пытайся стать глупцом или камнем. Пустота воина — это не отсутствие мыслей. Это отсутствие ожиданий.  Кеншин сделал паузу, позволяя словам осесть в моей голове.  — Когда ты идешь по дороге, ты не думаешь о том, как поставить ногу. Ты просто идешь. Твой шаг естественен. Удар клинком должен стать таким же естественным продолжением твоего намерения. Ты телеграфируешь атаку, потому что для тебя убийство — это событие. Сделай его обыденностью. Мастер развернулся и ушел обратно в дом, оставив меня наедине с холодным ветром. «Отсутствие ожиданий... Сделать убийство обыденностью», — прокрутил я в голове его слова.  Геймерская аналогия снова пришла на помощь. Когда ты сотни часов играешь за одного персонажа, ты перестаешь смотреть на клавиатуру. Ты не думаешь: «Сейчас я нажму клавишу R, чтобы использовать ульту». Ты просто видишь окно возможностей, и скилл срабатывает на спинномозговых рефлексах. Намерение и действие становятся одним целым, без задержки на осознание. Я слишком сильно концентрировался на самом факте удара. Я готовился к нему. Я снова встал в стойку. Опустил меч на уровень бедра, держа его расслабленно.  Мне не нужно рубить воздух. Мне не нужно доказывать Системе, что я сильный. Я просто должен переместить кусок ясеня из точки А в точку Б. Как переставить стакан на столе. Я посмотрел на грязный снег впереди. Не фиксируя взгляд. Не просчитывая траекторию.  И просто переставил «стакан». Вжжжух! Удар произошел сам собой. Мои плечи не дрогнули заранее. Колени не согнулись для упора. Мышцы спины и рук включились в работу ровно в тот момент, когда клинок уже летел вперед, и погасили инерцию с сухим хлопком.  Я моргнул, осознавая, что только что произошло.  В нижнем углу зрения мигнула тусклая строчка: [Формирование навыка: «Кендзюцу Страны Железа» (Прогресс: 0.2%)] Одна десятая процента. За две недели ежедневного, изматывающего стояния в грязи.  Я криво, устало усмехнулся, чувствуя, как по лицу стекает холодная капля талой воды. Я нащупал этот баг в собственном теле. Нашел способ обойти пред-анимацию.  — Осталось девять тысяч девятьсот девяносто девять раз на сегодня, — тихо произнес я в пустоту двора.  *** Май пришел в Страну Железа незаметно, словно извиняясь за свое опоздание. Снег окончательно сошел с перевалов, слякоть во дворе подсохла, превратившись в твердую, потрескавшуюся землю, а воздух потерял ту режущую ледяную крошку, которая месяцами царапала легкие. Моя рутина не поменялась, но поменялось мое отношение к ней. Каждый день я выходил на задний двор и брался за субурито. Десять тысяч раз. Сначала это казалось невыполнимой, почти издевательской задачей, но со временем цифры потеряли смысл. Я перестал считать вслух. Я перестал считать даже в уме. Тело само отмеряло ритм, а мозг перешел в режим глубокого фонового энергосбережения. Прогресс навыка «Кендзюцу Страны Железа» рос издевательски медленно. К началу мая он перевалил за отметку в жалкие восемь процентов. Система не давала бонусов за простое размахивание куском дерева. Она щедро отсыпала проценты только в те моменты, когда я ловил то самое состояние «отсутствия ожиданий». Когда мой разум замолкал, а тело просто выполняло действие без микросекундной задержки на планирование. Я учился быть пустым.  В прошлой жизни, когда я играл в хардкорные слэшеры, самые сложные боссы проходились не тогда, когда ты судорожно смотрел на полоску здоровья и высчитывал тайминги. Они проходились на третий час траев, когда глаза уже стекленели, мозг отключался, а пальцы сами нажимали нужные комбинации на геймпаде, опираясь на чистую мышечную память. Ты просто ловил поток. Здесь нужно было сделать то же самое. Перестать быть игроком, который жмет на кнопки, и стать самой игрой. Пятнадцатое мая наступило буднично.  Я проснулся на своем жестком матрасе в углу додзе. Открыл глаза, глядя на деревянный потолок.  «С днем рождения меня», — мысленно, без особых эмоций произнес я. Двенадцать лет.  В той, прошлой реальности в этот день я бы наверняка выпросил у родителей новую видюху или апгрейд для компа, заказал бы пиццу и засел с Илюхой в коопе на всю ночь. Здесь моим подарком стала очередная мозоль на правой руке и ломящая спина.  Жалел ли я? Наверное, где-то очень глубоко внутри — да. Детская психика, с которой мое взрослое сознание делило это тело, иногда требовала простых радостей: сладкого, отдыха, похвалы. Но прагматик во мне быстро давил эти порывы. Тортик не спасет от Шарингана. Пицца не остановит Акацуки.  Я поднялся, накинул кимоно и вышел во двор. Умылся ледяной водой из колодца. Бронзовая Терморегуляция привычно молчала — я почти перестал ее использовать, позволяя телу самому справляться с утренней прохладой.  После завтрака, состоявшего из традиционного риса и соленой рыбы, я направился на задний двор к своей отполированной миллионами прикосновений стойке.  Но Кеншин перехватил меня на полпути.  — Оставь деревяшку здесь, — коротко бросил мастер, указывая на прислоненный к стене кузни субурито. — В додзе. Все уже собрались. Я молча кивнул. Если мастер говорит идти в зал, значит, сегодня будет проверка. Внутри додзе было тихо. Пятнадцать старших учеников сидели в идеальном сэйдза по периметру татами. Я прошел в центр зала и остановился.  — Месяц и две недели, — Кеншин вышел вперед, заложив руки за спину. — Столько времени ты рубил пустоту на заднем дворе, Ашура. Пытался научиться молчать перед ударом. Сегодня мы проверим, насколько громко ты всё еще кричишь.  Он кивнул в сторону строя. — Такеши.  Высокий самурай со шрамом плавно поднялся. В его руках был тренировочный меч. Он подошел ко мне на расстояние трех шагов и бросил мне под ноги второй субурито.  Я наклонился и поднял оружие. Ясень привычно лег в ладони. Я не стал проверять хват или переминаться с ноги на ногу. Я просто выпрямился и опустил клинок острием вниз, расслабив плечи. Такеши встал в боевую стойку. Как и всегда, он не стал использовать ментальное давление Сакки. Он просто ждал. Его глаза, холодные и цепкие, фиксировали каждое мое микродвижение. Он ждал пред-анимацию. Ждал, когда мои плечи напрягутся, когда центр тяжести сместится вперед, сигнализируя об атаке. В зале повисла звенящая тишина. Слышно было только мое ровное, поверхностное дыхание.  «Отсутствие ожиданий», — эхом пронеслось в голове. Я не думал о том, что передо мной стоит взрослый, опытный воин. Я не думал о том, что если провалюсь, получу болезненный удар по ребрам. Я смотрел на грудь Такеши, но мой фокус был рассеян.  Я представил, что передо мной нет никого. Просто воздух. Тот самый воздух, который я резал по десять тысяч раз в день на грязном пустыре за кузней.  Такеши чуть прищурился. Ему было некомфортно. Он привык читать противника как открытую книгу, но сейчас перед ним был пустой лист.  И тогда я сделал это.  Я не принимал решения атаковать. Я не посылал осознанный импульс в мышцы. Намерение и действие слились в одну миллисекунду.  Моя правая нога скользнула по полированным доскам. Инерция тела пошла вперед, но ни один мускул на моем лице или плечах не дрогнул до того момента, пока субурито не взлетел в воздух.  Вжжжух! Это был не просто взмах. Это был взрыв кинетической энергии, высвобожденный без единого предупреждения. Моя Ловкость почти А-ранга, освобожденная от тормозов моего же анализирующего разума, выдала чистую, неискаженную скорость. Глаза Такеши расширились. Его мозг просто не успел обработать информацию. Он не увидел замаха. Он увидел только результат. Мой субурито остановился ровно в миллиметре от его кадыка.  Я замер. Хватка на рукояти стала железной на долю секунды, поглощая колоссальную отдачу от резкого торможения, и тут же расслабилась. Никакого перевеса корпуса. Никакой дрожи в клинке. Такеши стоял, не шевелясь. Его собственный меч оставался в защитной стойке на уровне пояса. Он даже не попытался поднять его для блока, потому что его рефлексы не получили сигнала об угрозе, пока эта угроза не коснулась его горла.  Тишина в додзе стала почти осязаемой.  В углу моего зрения Система вспыхнула приятным, мягким светом. [Внимание! Идеальное выполнение базового принципа «Мушин».] [Формирование навыка: «Кендзюцу Страны Железа» (Прогресс: 8.4% -> 15.0%)] Семь процентов за один идеальный удар. Система признала, что я сломал свой собственный код.  Я медленно опустил субурито и сделал шаг назад, возвращаясь в исходную позицию.  Такеши шумно выдохнул. Он опустил свой меч, посмотрел на меня с нескрываемым, глубоким уважением и низко, почти под прямым углом, поклонился. Для самурая признать чистое поражение от ребенка было тяжелым ударом по гордости, но в их философии мастерство всегда стояло выше возраста. Я ответил таким же коротким, вежливым поклоном.  Кеншин медленно кивнул, выходя в центр круга. На его суровом лице не было улыбки, но в глазах читалось удовлетворение. — Ты убил свою суету, Ашура, — голос мастера заполнил додзе. — Ты перестал предупреждать врага о своей атаке. Сегодня ты впервые ударил как тень, а не как человек.  Он подошел ко мне вплотную. — Но это лишь половина пути. Ты научился скрывать свои намерения, полагаясь на скорость и пустоту ума. Однако в бою твой враг не будет стоять столбом. Он будет атаковать. И если ты будешь полагаться только на свои глаза, чтобы прочитать его удар, ты опоздаешь. Зрение — самый медленный из наших инструментов. Оно обманывает. Оно заставляет мозг анализировать свет, тени, ложные выпады. Кеншин достал из широкого рукава своего кимоно плотную черную повязку.  Мой внутренний прагматик мгновенно напрягся, понимая, к чему идет дело.  — Шиноби привыкли полагаться на сенсорику и чакру, — продолжил генерал, разворачивая ткань. — Вы сканируете пространство, ищете очаги энергии. Но самурай не излучает чакру наружу. Его намерение убить — Сакки — это вибрация воли. И чтобы научиться видеть эту вибрацию, тебе придется отказаться от света.  Он подошел ко мне со спины и жестко затянул черную повязку на моих глазах.  Мир погрузился во тьму.  Мгновенная, инстинктивная паника попыталась поднять голову. Одно дело — стоять с закрытыми глазами на безопасном заднем дворе. Другое — стоять в центре зала, окруженным пятнадцатью вооруженными мужиками, которые били меня всю зиму.  [Внимание! Наложено ограничение: Слепота]. Я мысленно свернул красное окно Системы. Эхо чакры я даже не стал активировать. Как и сказал Кеншин, против самураев с заблокированными очагами оно работало как сломанный радар — показывало лишь тусклые, размытые пятна жизненной энергии, которые сливались в одну кашу и не давали четкой картины движений.  — Встань в стойку, — приказал мастер из темноты.  Я поднял субурито, ориентируясь только на мышечную память и тактильные ощущения стоп на деревянном полу.  — Ты не увидишь их замаха. Ты не увидишь их клинка, — голос Кеншина доносился словно отовсюду. Зал обладал отличной акустикой. — Ты должен почувствовать их намерение за мгновение до того, как они сдвинутся с места. Жди холода. Жди давления. И когда почувствуешь его — реагируй. — Рен, — прозвучала короткая команда. Я вслушался в темноту. Мой слух обострился до предела, пытаясь уловить скрип досок или шорох ткани. Но ученики Кеншина умели двигаться абсолютно бесшумно.  Тишина давила на барабанные перепонки.  И вдруг, справа от меня, воздух неуловимо изменился. Это не был звук. Это было странное, сосущее чувство, словно в той стороне резко упало давление. Кожа на правой щеке покрылась мурашками, а инстинкт самосохранения взвыл, требуя немедленно уклониться. Я уловил импульс Сакки. Рен выбросил свое намерение убить за долю секунды до физического удара.  Я крутнулся на пятках, поднимая субурито в жесткий блок вслепую.  БАМ! Дерево с треском ударилось о дерево. Отдача неприятно обожгла ладони, но я остановил удар. Я отбил атаку вслепую. На лице сама собой начала расползаться довольная, геймерская ухмылка. Я прочитал скрипт! ХРЯСЬ! Мощнейший удар по левым ребрам выбил из меня весь воздух и швырнул на татами. Я покатился по доскам, болезненно застонав. Повязка съехала на лоб, но я даже не пытался ее поправить. — Ты отбил один удар и расслабился, обрадовавшись своей победе, — холодный голос Кеншина прозвучал прямо надо мной. — Ты забыл, что в бою не бывает пауз. Пока ты упивался успехом, Такеши зашел сбоку. Твоя гордыня ослепила тебя хуже, чем моя повязка. Я хрипло закашлялся, пытаясь вдохнуть. Ребра ныли, но, к счастью, трещин не было. Регенерация тихо включилась в работу, снимая воспаление.  — Поднимайся, — безжалостно скомандовал мастер. — Поправь повязку.  Я стиснул зубы. Подтянул черную ткань на глаза, снова погружаясь во тьму, и поднялся на ноги, опираясь на свой субурито.  — Никакого отдыха. Никаких мыслей о прогрессе. Только чистый инстинкт, — продолжал Кеншин, пока я принимал стойку. — В круг выходят все пятнадцать. Они не будут бить в полную силу, чтобы не переломать тебе кости за минуту. Но они будут бить часто. Твоя задача — продержаться в центре додзе до полудня.  Я сглотнул. До полудня оставалось около трех часов. Три часа вслепую против пятнадцати мастеров Кендзюцу.  Воздух вокруг меня начал сжиматься. Со всех сторон. Волны чужой жажды крови, сдерживаемой, но осязаемой, как плотный туман, начали давить на психику.  *** Три часа вслепую против пятнадцати самураев выжали из меня не только физические силы, но и всю нервную систему. Я не помню, как закончилась тренировка. Помню только, что под конец я перестал пытаться ставить блоки и просто падал, уворачивался, скользил по доскам, ориентируясь на всплески чужой жажды крови, как летучая мышь на ультразвук. К полудню я представлял собой один сплошной, пульсирующий синяк. Сейчас я лежал на своем жестком футоне в пустом, темном додзе.  Золотая Карточка Регенерации работала на пределе. Я чувствовал этот знакомый, глубокий зуд под кожей, где срастались микротрещины в костях и восстанавливались разорванные капилляры. Система лечила мое тело, но она не могла вылечить мой разум. Ограничитель «Слепота» сняли еще днем, но мне казалось, что я все еще нахожусь в непроглядной темноте. Я перевернулся на спину и уставился в деревянный потолок, едва различимый в свете луны.  Пятнадцатое мая подошло к концу. Завтра шестнадцатое. Очередной день, очередные десять тысяч ударов.  В груди внезапно образовалась тяжелая, холодная пустота. Это была не физическая боль от ушибов. Это было что-то другое, давно забытое, то, что я тщательно прятал за прагматизмом, системными окнами и самурайской дисциплиной. Одиночество. Абсолютное, раздавливающее одиночество.  Я закрыл глаза, и перед внутренним взором внезапно всплыло лицо Илюхи. Не в виде размытого воспоминания, а так четко, словно он сидел сейчас рядом на этом жестком матрасе.  «Ну ты и рак, Макс, — услышал я в голове его голос с легкими помехами из дискорда. — Опять в луже яда сдох. Давай, жми респаун, я хила позвал». Я судорожно сглотнул. Горло сдавил жесткий, болезненный спазм. Респауна нет, Илюх. Я нажал его один раз, и меня закинуло в этот проклятый, кровавый мир, где дети режут друг другу глотки, а вместо подарков да тортиков на день рождения ты получаешь деревянным дрыном по ребрам вслепую. Я вспомнил свою прошлую комнату. Шум кулеров системного блока. Запах маминой выпечки, доносящийся с кухни. Как она заходила в комнату, ругалась, что я опять сижу в темноте перед монитором, и включала свет.  Паника ударила под дых. Я вдруг понял, что начинаю забывать ее голос. Я помню факты: как ее звали, как она выглядела, но сам тембр ее голоса, ее смех... они стираются. Затираются звоном кузнечного молота, криками самураев и системными уведомлениями.  Я теряю себя прошлого. Тот Макс умирает, растворяясь в Ашуре.  Я перевернулся на бок, подтянув колени к груди, и уткнулся лицом в жесткое, пахнущее пылью одеяло.  — Пап... — сорвалось с моих губ жалкое, совсем детское слово, адресованное не Джирайе, а моему настоящему отцу из прошлой жизни. Тому, кто учил меня кататься на велике, а не убивать без эмоций.  Я так скучал по ним. По нормальной жизни. По миру, где тебе не нужно каждую секунду просчитывать векторы атак и глушить в себе инстинкт самосохранения просто ради того, чтобы выжить.  Горячая капля скатилась по переносице и впиталась в ткань футона. За ней еще одна. Прагматик внутри меня забился в истерике. «Прекрати! — вопил Аналитический ум. — Слезы не восстанавливают выносливость. Это нерациональная трата жидкости и электролитов. Ты ломаешь состояние Мушин! Ты воин, ты будущая имба, соберись!» Но я не мог. Плотина, которую я возводил целый год, игнорируя боль, унижения и адский труд, рухнула. Я зажмурился изо всех сил, впиваясь зубами в край одеяла, чтобы не завыть в голос. Меня трясло. Горячие, соленые слезы текли по грязному, побитому лицу бесконечным потоком. Я плакал не как хладнокровный шиноби, переродившийся с читами. Я плакал как обычный, сломанный усталостью теперь двенадцатилетний пацан, которого бросили одного на краю света. Даже Джирайи не было рядом.  Этот старый, громкий, невыносимый извращенец. Как же мне сейчас не хватало его тяжелой руки на моем плече. Не хватало его дурацких шуток, его хвастовства, запаха саке и дешевых духов, который всегда его сопровождал. Он оставил меня здесь ради моего же блага, ради моего развития, но прямо сейчас я ненавидел его за то, что он свалил.  «Ты демон, а не ребенок», — вспомнил я его слова в Стране Снега, когда развел его на кристалл Инь щенячьими глазками.  Я не демон, бать. Я просто очень напуганный парень, который пытается не сдохнуть. И Шисуи... Мой дурацкий, наивный друг, который верит в мир во всем мире и готов отдать за это свои глаза. Ради него я торчу в этом ледяном аду. Ради того, чтобы в день, когда Данзо загонит его в угол, у меня хватило скорости и сил вытащить его из этой петли.  Время тикает. Канон неумолимо приближается, перемалывая судьбы. А я лежу здесь, на полу, и реву в одеяло. Я позволил себе эту слабость. Я не пытался использовать Контроль дыхания, чтобы успокоить пульс. Я просто ревел, выплескивая наружу всю скопившуюся за месяцы желчь, страх, отчаяние и тоску по дому.  Слезы обжигали содранную на щеках кожу. Тело вздрагивало от беззвучных рыданий.  Никто не видел. Кеншин спал в своем доме. Ученики разошлись. Система тактично молчала, не выдавая никаких дебаффов за «потерю ментального контроля». Видимо, даже бездушный алгоритм понимал, что если не спустить пар, котел просто взорвется. Минут через двадцать истерика пошла на спад.  Дыхание все еще прерывалось судорожными всхлипами, но грудная клетка расслабилась. Тот ледяной ком одиночества, который сдавливал сердце, немного подтаял.  Я вытер мокрое, липкое лицо рукавом жесткого кимоно. Глаза опухли и саднили, но в голове стало удивительно чисто. Словно этот срыв вымыл из мозгов весь системный мусор, все сомнения и лишние страхи. Я скучаю по Илье. Я скучаю по родителям. И я всегда буду по ним скучать. Этот шрам в моей душе не залечит ни одна Карточка.  Но я жив. Я нахожусь здесь. У меня есть новая семья — неидеальный старик-шпион и гениальный Учиха с комплексом мученика. И я порву любого, кто попытается отобрать у меня хотя бы одного из них.  Я перевернулся на спину и сделал глубокий, ровный вдох. Бронзовый Контроль дыхания мягко выровнял пульс. Золотая Регенерация закончила латать ребра.  Часы на стене додзе тихо тикали, отмеряя ночное время.  Пятнадцатое мая закончилось. Наступило шестнадцатое. Детство окончательно осталось в прошлой жизни.  — Завтра, — хрипло прошептал я в темноту, ни к кому конкретно не обращаясь. — Завтра я не пропущу ни одного удара вслепую.  Я закрыл глаза и провалился в глубокий, спокойный сон без сновидений.