Городские сказки

Квартира Марины Тимофеевны смотрит в тенистый двор. Старые ставни скрипят и пропускают сквозняк. Но Марина Тимофеевна не жалуется: ей нравится движение воздуха в пространствах и закутках ее жилища. Ей нравится движение света, пропущенного сквозь листву, на пожелтевших обоях, это ленивое шевеление мира, это живое кружево. Деревья надежно защищают Марину Тмофеевну от солнца, и день за днем она проводит в полумраке, в тишине. Марина Тимофеевна чувствует себя неважно, поэтому мало занимается хозяйством. На кухне неубрано. Это тревожит ее, когда она замечает покрытый пылью чайник или битую чашку. Потом она забывает о своем беспокойстве. Настроения летят сквозь нее легко, не проникая глубоко и не задерживаясь надолго. Когда-то, когда ноги Марины Тимофеевны были сильнее, она часто наведывалась в книжные магазины и собрала немалую коллекцию книг. Теперь у нее достаточно времени, чтобы читать. Иногда от скуки она включает телевизор, и голоса киноактеров разносятся по квартире чуждо и гулко, отражаясь эхом от стен. Вот Марина Тимофеевна сидит, откинувшись в кресле, и дочитывает “Детей Арбата”. За окном мягко тает солнце, рыжеют, редеют листья, прильнувшие к пыльному стеклу, в квартире становится холодней. Шуршат, проезжая мимо окон, невидимые машины, вспыхивают и гаснут голоса прохожих — деревья и забор надежно защищают Марину Тимофеевну от чужих взглядов. И вдруг она слышит шум, непривычно близкий. Смех, непривычно громкий. Речь, непривычно быструю и полную междометий. “Тут толькі пыл ды старыя анучы!” — надменно говорит кто-то в ее прихожей. Марина Тимофеевна хмурится и грозно встает, опираясь морщинистыми ладонями о подлокотники кресла. Шаркая ногами о старый линолеум, она плывет в прихожую, полную чуждого шуршания, бормотания и смеха. Там темно, лампочка давно перегорела, и только тусклый свет из комнаты бросает серое пятно на вешалки, прикрученные к стене, и зеркало в круглой раме — Марина Тимофеевна помнит, как долго выбирала, как покупала его в ярко освещенном магазине, когда была еще здорова и любила смотреть на свое лицо. В прихожей толкутся и шепчутся дети, два мальчика и девчонка. Марина Тимофеевна взирает на них возмущенно: зачем они вломились в ее жилище? Их глаза становятся круглыми, и их рты становятся круглыми, когда они кричат и, расталкивая друг друга, выстреливают из квартиры, как пена из взорвавшейся банки огурцов. Один оступается и падает прямо у ног Марины Тимофеевны, лихорадочно шарит по линолеуму растопыренной ладонью, ища выпавший из рук телефон, — и исчезает, как осенний лист, подхваченный ветром. Еще с полминуты из подъезда слышны грохот и крики. Потом наступает тишина. Марина Тимофеевна прижимает пальцы к вискам: как болит голова. Дверь в подъезд открыта, будто черная пасть, из проема пахнет строительным мусором и сыростью. Марина Тимофеевна моргает — и дверь захлопывается, и кружится в сером пятне света потревоженная пыль. Сама того не желая, чего-то боясь, Марина Тимофеевна оборачивается к мутному зеркалу и видит сквозь пыль и патину мертвое пыльно-серое лицо и черные провалы глазниц. Она недоверчиво касается пальцами своей иссохшей щеки. Почему-то вспоминается муж, давно ушедший, и свет, яркий, дневной, давно угасший. Почему-то становится грустно. Как быстротечно время. Как непочтительна молодость к его случайным запрудам. Как тихо, как глухо в его стоячей воде. Марина Тимофеевна снова оказывается в кресле. Темнеет, и в сумерках кажется, будто ее нет.