Городские сказки

— Вон Бетельгейзе. Вон, над тем деревом, яркая. Видишь? Это альфа Ориона. — Откуда знаешь? — Меня дедушка учил. Я, правда, совсем немного запомнила. — Круто. Идут по тропке вдоль реки. Темно, земля под ногами похрустывает первым ледком. Месяц в черной воде похож на след от гигантской чашки. Вот лодка лежит на берегу животом вверх, прикрытая целлофаном, припорошенная снегом, похожая на труп огромной рыбы. Не хватает только желтых лент, протянутых от дерева к дереву — и было бы место преступления из американского сериала. На лодке по слою снега аккуратно выведено: хуй. Сашке не по себе: она впервые привезла кого-то в дедушкину деревню. Стащила у родителей ключи, наврала, что переночует у подруги. Потом были полупустая электричка, долгие блеклые пейзажи за грязными окнами, красные, пыльные, наглые Элины кеды, закинутые на сиденье напротив. Была знакомая станция, вдруг показавшаяся Сашке досадно маленькой и неприметной. Дедушкин дом, его заболоченные окрестности Сашка показывает смущенно, как собственный внутренний пейзаж. Здесь детство. Здесь каждое дерево знает Сашку по имени. Страшно, что Эля скажет, мол, тут тоскливо и интернет не ловит. Но Эля молчит. Принюхивается, перепрыгивает через коряги, выдыхает в ладони пар, улыбается так, что в темноте поблескивают зубы. Спрашивает: — А нечисть здесь водится? — Полно. Даже проклятая школа есть. — Как будто бывают непроклятые школы! Эля учится плохо. Поет в группе, курит “Мальборо” и носит майки с “Нирваной”. Они спускаются к берегу — и кеды скользят по примороженной траве. Взвизгивают, смеются, хватают друг друга за руки, едва не падают в воду. Замирают у самой кромки, не расцепляя рук. Темно, только оттопыренное Элино ухо подсвечено лунным серебром. Тихо. Сердце от испуга бьется быстрей. Потом Эля отнимает руки, шарит по карманам, щелкает зажигалкой, закуривает. Они садятся на землю плечом к плечу, вжимают шеи в огромные родительские тулупы. В воде что-то живет, всплескивает. Сашка запрокидывает голову. Голые осинные ветки насквозь пропускают огромное зимнее небо — как будто в космос, в вечность настежь открыто окно. Сашка бормочет: — Страшно… Хочется быть сильной и молчаливой, но человек слаб (человек социальное животное, говорит мама) и ищет принятия, впотьмах, наощупь, как Гарри Поттер очки, как дед тулуп, перед тем как выйти из душного мрака дома в холодный двор. “До ветру”, — говорил дед, когда маленькая Сашка просыпалась и тяжело поднимала от подушки голову. Сашка представляла встречу деда с ветром, понимающе кивала и роняла голову прямо в недосмотренный сон. И вроде бы нужно уточнить, что именно страшно, но не получается, потому что страшно все — экзамены, летучие мыши, Элино присутствие, — и если назвать что-то конкретное, то слова мгновенно пойдут фальшью, как ржавчиной. Деревня спит, и кажется, что все спит от Аляски до Мадагаскара, спит весь огромный мир из телевизора и контурных карт, спят Мадонна и Дэйв Грол, не спят только они с Элей — и что-то неведомое в реке. Эля шарит ладонью по Сашкиному рукаву, обхватывает руку, холодные пальцы сплетаются в темноте. — Мне тоже.