Городские сказки

Ада что-то забыла. Что-то важное. От ее жизни будто отрезали кусочек, и она чувствовала покалывающую прохладу на месте среза, а рядом — сосущую пустоту. Иногда, бродя по окрестностям южного городка, где они с мужем недавно поселились, Ада пыталась вспомнить, нащупать в темноте себя что-то неизвестное, необходимое. В другие дни она игнорировала фантомную боль там, где было что-то и перестало быть. Вот новый день, его она может положить на место пропажи. Вот листья дрожат на ветру и солнце светит сквозь них, бьет в лицо, и хочется щуриться. Ада щурилась, это было похоже на улыбку. Мало кто знает, сколько весит отсутствие. Сердце у Ады было тяжелое, как камень. Часто ей хотелось достать его из груди и положить на полку в прихожей. Ада любила утро, оно освобождало ее от ночи. Плохо спалось: тьма опускалась на Аду, как слон, а утром, как слон, вставала, оставляя ее примятой и осоловелой. Своих снов она не помнила, но слышала их присутствие, как мышиную возню где-то во тьме себя, под досками, отделяющими настоящее от забытого. Ее будил булочник, который выходил со своей тележкой из средневековья на улицу — и время останавливалось, будто стрелка часов застревала в неразличимой впадинке. “Булки! — кричал булочник на чужом языке. — Свежие булки!” Потом — щелк — стрелка выскакивала, грохот тележки затихал вдали — время катилось дальше. Лежа под одеялом и глядя на тень от лампы на потолке, Ада стягивала свое растекшееся, раскатившееся существо воедино: сомнения и планы, страх, страх, мысли о кофе, и где-то под этим всем — мамина меховая шапка на давно выброшенном трюмо. Днем Ада работала. А вечерами накатывала тревога, ощущение отсутствия становилось настойчивым, дребезжащим, из точки в солнечном сплетении разливалось по всей Аде и подкатывало к горлу, душило. Ада открывала окна, впуская в дом влажную ночь. Звезды в оконном проеме были большие и близкие, медведица все целилась в надежде зачерпнуть побольше моря, Венера блаженно плыла над цветущими магнолиями, тяжелая, толстая, как ее палеолитические сестры. Ада сидела на балконе, положив подбородок на руки, повернувшись к мужу то долгой линией спины в вырезе платья, то смятым капюшоном худи. Ей нравилось знать, что он видит ее, нравилось быть зримой, это добавляло ей реальности. Иногда собственная жизнь казалась ей слишком легкой, зыбкой, маленькой, раз — и унесет ветер, как носок с соседской сушилки. Останется только камень-сердце. В ту ночь было как-то особенно темно, небо будто опустилось на крыши домов, потекло по стенам, забулькало в водопроводных желобах. Пахло цветами, ветром и картинами Ван Гога, чем-то ярко-желтым, перезрелым. — Как страшно сегодня, — сказала Ада. — Просто сыро, — отозвался из комнаты муж. — Будет дождь. Может, вина выпьем? Пока они откупоривали бутылку и нарезали сыр, за окном завыл ветер и белые чайки полетели задом наперед по масляной черноте неба. Хлопнула балконная дверь. — Шторм! — сказал муж и пошел закрывать окна. Ада осталась на кухне одна, сыр лежал перед ней лунными полукружиями, болезненно бледными, влажными. Где-то в другом времени луна плыла в окне болезненно бледная, окаменелая. “Метель”, — вздохнула мама и сняла меховую шапку, положила ее на трюмо. Снежинки на шапке искрились и превращались в воду, мех слипался и тускнел. Когда-то Аде нравилось смотреть, как шапка двоится, отражаясь в зеркале, рядом лежат ключи и перчатки, из кухни в прихожую тянется длинное световое пятно. Когда-то Аде нравилось гладить эту шапку, как кота, и утыкаться в нее носом, когда мама врывалась вечером в детский сад, приседала и крепко, весело обнимала ее. Шапка пахла ветром, снегом и загадочной взрослой жизнью. Ада метнулась в прихожую, достала из шкафа свою зимнюю шапку, легкую и маленькую, сжала в руках, уткнулась носом. Не то. Мягкое вместо жесткого ободка, гладкое вместо лисьего меха, и запах — залежалый внутришкафный холод. Воспоминание таяло, как снег в духоте детского сада. Превращалось в слезы. Что-то было — и нет. Выцвело, обсыпалось, как лицо на старой картине. В ту ночь Аде снился север, снег, рога троллейбусов, задранные в звездное небо, как стебли бледно-зеленых растений, и отсутствие, отсутствие чего-то ломилось в голову, и слышно было, как что-то зовет ее издалека, тихо-тихо, безъязыко, шепотом неплотно закрытой форточки в ветреную ночь.