Городские сказки

Февраль в Кракове синеватый, похожий на подводный мир. Люди толпятся на остановках, набиваются в трамваи, прячутся от синеватости в оранжево-желтых пространствах кaфе. Я много гуляю.  Недавно я переехала — опять, — и мне некого позвать с собой на прогулку. Нет, не так. Мне хочется быть одной. Говорить трудно, голос завалился куда-то глубоко в горло — не достать, по вечерам я пью ромашковый чай, но все еще не нахожу в себе ни единого честного слова. Придумывать нечестные — творческий труд, который не хочется на себя взваливать.  Как в сказке, вместо голоса у меня ноги, я иду по серым улицам под серым небом. Я думаю о смерти: эти мысли тяжелые, хочется куда-нибудь положить голову, может, засунуть в камеру хранения на вокзале, и идти дальше налегке. Я в длинном черном пальто — в последние пару лет оно успело полежать на морском побережье и горном склоне, промокнуть под шквальным дождем, побыть вместилищем для гальки и испачкаться куркумой на восточном рынке. Еще недавно я хотела купить новое, а теперь не хочу — на мне реликвия, магический артефакт, оберег. В моем черном пальто мне нравится представлять себя древним существом, вышедшим из болот куда-то прямо в центр города, под двери исторического музея — это примиряет меня с моей чуждостью.  Я ищу на рукаве мох и нахожу катышки. Я думаю о смерти: у меня есть причины, у всех иногда есть причины, у людей умирают люди. Люди не говорят об этом — смерть чересчур огромная, не помещается в речь, люди говорят “Похолодало”, “Ну как так можно?”, “Была в магазине, красного “Жокея” не было почему-то” — и плачут. Я говорю: “Ну не плачь, мама. А в “Гиппо” ты этот “Жокей” смотрела?” Иногда я прижимаю руки к шершавым стенам домов. Наверное, я ищу сердцебиение, но бока домов холодные и тихие, как надгробия. Город полон мертвых домов, в их пустых глазницах даже днем горит свет.  По вечерам я сижу в кафе — в маленьких тесных укрытиях, форпостах тепла — и читаю над чашкой американо. Тексты спасают меня, в них хаос реальности обретает ясную форму, округлые смыслы возникают из облаков пыли. Люди входят и выходят, лохматые от внешнего ветра и внутренней печали. Настроение ужасное до такой степени, что это по-своему смешно, пока люди боятся высоты и пауков, я боюсь будущего и новостей, мне бы выбросить телефон, вместо этого я постоянно держу его при себе и вздрагиваю от малейшего тренька. Я болотное существо, вместо крови у меня холодная вода, друг советует пить антидепрессанты, но я пью кофе, черный, как мрак в моей голове, за окном ветер несет куда-то женщину в пуховике, вместо парашюта у нее пакет из “Бедронки”.  Как-то по дороге домой я захожу в аптеку. Передо мной бабушка в берете долго-долго рассказывает что-то фармацевту, ей нужен парацетамол и внимание, немного человеческого тепла. Под беретом подрагивают седые кудряшки. Я стою у нее за спиной в моем черном пальто, как привидение из фильма ужасов. Я болотное существо, прибывшее из другого мира, и мне нужны леденцы для горла.  В окне аптеки небо, а в нем — что-то пронзительно синее. У домов по ту сторону дороги, у растопыренных деревьев какая-то ненормальная резкость. Я не сразу понимаю, что дело не в изменении моего зрения, а в том, что на улице невероятно светло: будто серый мешок, накинутый на город, треснул. Так и приходит весна. Жизнь опять побеждает смерть, пока я стою в очереди в аптеке.  Март в Кракове бледный и яркий, город как будто всплыл и пытается отдышаться. Я сижу за пластиковым столиком в распахнутом пальто, у леденца медовый вкус, у света, сползающего за крыши, медовый цвет и медовая скорость сползания. Рядом сидит голубь, мы с ним всклокоченные и мокрые от дождя. Нас сушит солнце.  Я думаю про жизнь: ее странность и хрупкость, необязательность и необъяснимость. Небо очень красивое и очень пустое. У меня заново прорастает голос, и я им спрашиваю: голубь, как ты там? Ты живой?  Голубь не шевелится, и я надеюсь, что он спит.