Городские сказки

Оля приходила в бар как в поговорке: не столько увидеть людей, сколько показать им себя. Как музейный объект, она устраивала себя за дубовым столом так, чтоб под ним виднелись ее скрещенные в лодыжках ноги, маленькие ступни в легких балетках.  Она заказывала коктейль с лимонным сном: в меню имели в виду сок, конечно, но кто-то опечатался и написал “сон”, это очень развеселило Олю. Она любила кисловатые сны.  Она подолгу сидела и помешивала коктейль трубочкой. Сон плавал в бледно-желтой водице и постукивал о стекло. Оля пыталась представить, как выглядит со стороны, снаружи, и приподнимала подбородок, чтоб шея казалась длиннее. Изнутри она чувствовала себя немножко ненастоящей, кому-то спросонно показавшейся, ее внутреннее устройство было изменчивым и ненадежным, а иногда исчезало совсем — оставалась только пустота, летняя небесная ясность. Краем глаза Оля следила за своим отражением в темных окнах. Там плыло и дробилось ее лицо, вспыхивали, как облако на солнце, светлые волосы. Иногда к Оле подходили, называли красивой. Спрашивали: “Ты откуда?” — “Как думаешь?” — отвечала она и слушала внимательно, и улыбалась, ничему не перечила. Так она становилась как будто немного материальнее. Иногда к концу вечера она почти верила в свою настоящесть, ловила фрагменты себя в чьих-то очках и настроениях — почти чувствовала себя живой.  Когда она была особенно благодарна новому знакомому за это неуловимое чувство, она уходила с ним из бара. Иногда давала номер телефона и отвечала на сообщения, иногда перевозила вещи — но это никогда не длилось долго, потому что стоило ей остаться одной, как она принималась исчезать — и так однажды исчезала совсем, вместе с расческой и зубной щеткой, а тот знакомый, возвратившись домой, уже не помнил, что ему искать и надо ли, только тосковал слегка, как будто приснилось что-то, напомнившее о детстве.  “Когда я вырасту, хочу стать кем угодно”, — шутила Оля в свой день рождения, задувая свечу на кусочке торта. Она все искала какую-то суть, содержание себя, и гадала — а вдруг все, вообще все люди на земле — не более чем истории, созданные другими. Что если мы постоянно придумываем и перепридумываем друг друга и только это позволяет нам существовать. Что если человек — только отражение в отражении, часть бесконечного лабиринта фантазий. По утрам Оля стояла перед зеркалом в ванной, чистила зубы и пыталась разглядеть себя в себе, как разглядывают поверхность воды в озере. Это было в съемной квартирке на краю города, лампочка над зеркалом не работала и было темновато. У Оли были запавшие глаза и острые углы челюсти, растянутая майка, светлый пух волос. Красивая, кивала она себе. По крайней мере, это точно. Точно? Это было не точно, поэтому вечером она заходила в бар и садилась за знакомый столик. “А, Лимонный Сон!” — приветствовала ее девушка с бейджиком “Оксана”.  Иногда Оля выходила на крыльцо и стояла в темноте под окнами. Темноты она боялась — не из-за монстров, которые могли бы в ней водиться, а из-за возможности потеряться в ней насовсем. Но бояться Оле не нравилось, поэтому она любила нырнуть в темноту на минуту или две, задержав дыхание, — так она доказывала себе, что смелая, а заодно и то, что она есть, даже невидимая — есть. Она нащупывала знакомую приступку под окнами, садилась, ставила рядом с собой стакан с лимонным сном — и смотрела вверх. Там, между углом крыши с ее причудливым водосточным наростом и черной листвой каштана, тускло поблескивали звезды.  Оля вспоминала, как в детстве, когда родители ругались, она пряталась на подоконнике, в полумраке за занавеской — в межмирье между домом и улицей. Там она прижималась щекой к оконному стеклу и смотрела на звезды, точно такие же, как сейчас. Она уже не помнила, откуда узнала названия, но помнила, как повторяла шепотом, настойчиво, как спасительное заклинание: Вега, Арктур, Бетельгейзе. Звезды были огромные и далекие, Олю поражала сама идея их гигантскости, на ее фоне Оля всё уменьшалась — все удалялась, удалялась от себя самой, превращалась в точку, едва различимую в темноте. От этого становилось не так страшно. Становилось, в сущности, все равно. Под теми же звездами громыхал басами бар, под каштаном кто-то курил, дверь открывалась и закрывалась, и на улицу толчками выплескивалась музыка вперемешку с духотой. Блестела жизнь, ее нежная чешуя, под которой — тайна, рыбье молчание. Поднимался ветер, асфальт остывал после жаркого дня, когда Оля случайно закрыла глаза — и исчезла. Ранним утром, когда по соседней улице прогрохотал первый трамвай, Оксана нашла на приступке под окнами пустой коктейльный стакан. Ветер мел по асфальту какой-то светлый пух. Наверное, тополиный.