Часть 1
3 февраля 2021 г., 23:20
«Возьми себя за яйца и начни разгребать все дерьмо в твоей жизни».
Стэн практически сразу начал осознавать, что его действующая на данный момент жизненная позиция не совсем правильная, что небезосновательно: его обществом начали пренебрегать и друзья, и даже он сам. Он понял, что все это есть следствие его главного внутреннего убеждения, которое заключается в том, что он просто неудачник.
Стэн был уверен в этом, поскольку слишком много времени потратил на то, чтобы внушить себе эту мысль, втереть ее в подкорку своего мозга. Что бы он ни делал, не менялось ничего.
Его убежденность была настолько сильна, что он уже давно перестал смотреть на все случившееся с ним под углом своих аналитических возможностей. Большую часть своего свободного от алкоголя и клубов времени он пытался нащупать скрытые в себе запасы положительной энергии и пройти по тропе, которая вывела бы его к дальнейшему движению, причем его движениям не помешал реальный окружающий мир и возможность взаимодействия в нем. В конце концов, он вел себя так, как если бы жил где-то между реальностью и вымышленным миром.
Он пошел в разнос еще с четырнадцати. Как раз в самый пик своего взросления и формирования собственного «я», когда у него появилась первая мысль, что люди — хуйня.
В те дни, когда его алкоголизм и дурь становились все сильнее, он особенно явственно ощущал эту пропасть. Впрочем, она существовала и раньше, но сейчас он увидел ее со всей очевидностью.
Помнит, когда его впервые занесло настолько, что ему пришлось признаться самому себе в том, что ему необходима помощь. Но все это представлялось делом бессмысленным. Потому что с родителями он не живет, с Венди давно расстался, а Кайл уехал с семьей в Джерси. Он тут один, в этой трущобе, и вокруг него только точно такие же алкаши. Кто к нему придет?
В своей трущобе Стэн наводит порядок — ну, или хотя бы его относительное подобие — тогда, когда к нему наведывается мать. Она приходит, кричит, бьет посуду, а потом уходит. А с кем ему еще разговаривать? На отца он злится, а тот стал еще более обособленным от семьи. Шелли помолвлена, уехала куда-то с каким-то парнем арабской наружности, и ей определенно сейчас нет дела до загонов младшего брата, загнавшего самого же себя в тупик. В общем, кроме своей матери он никого не видит и не слышит.
Кайл ему не звонит. Даже не пишет толком. А если что-то пишет, то раз, может, в неделю. Или две. И это справедливо, учитывая, что распрощались они в тот раз далеко не самым лучшим образом, потому что Стэн нажрался и ляпнул что-то отдаленно напоминающее «прощай», но на самом деле прозвучавшее, как «пошел ты на хуй, предатель». Но ведь Кайл — не дурак, он же должен был привыкнуть к этим алкогольным истерикам и нефильтрованной речи Стэна. Но, возможно, было жестко. И обидно, поэтому злиться на Кайла, вообще-то, без массы.
Некогда бывший лучший друг съебался в Джерси, и это просто надо было принять, а принимать по-человечески Стэн уже теперь не умеет — на это у него раньше была своя методика, базировавшаяся на холодной голове и стальной памяти, которая, впрочем, ему все равно изменяет. А что тут поделаешь? Пока тело держится, когда разум указывает, куда падать, а мозги приводят в соответствие списки вероятных последствий, есть шанс пережить период социальной неустойчивости и заслужить призрачную иллюзию, что ты не только жив, но и хоть как-то востребован.
Но когда методика начала давать сбои, Стэн начал пить. Опять. Но то нельзя было сравнить с тем, что было у него в тринадцать, четырнадцать или даже в шестнадцать — весь отстой, сопровождавшийся переходным возрастом, давно пройден, и о нем Стэн предпочитает не вспоминать еще очень долго.
***
— Стэнли, съешь что-нибудь, — мать настороженно смотрела на него, но при этом умудрялась сохранять полную невозмутимость. — Для твоего же блага. А ему было всего-то пятнадцать, когда он впервые столкнулся с абсолютным нежеланием и отвращением к пище. Он тогда думал, что все, что сейчас ест, — и сразу хорошо, и плохо, и вкусно, и невкусно, и вообще тошнотворно, но это его не волновало. Он просто брал то, что было на столе. Просто ел, и все. Не по собственной прихоти. Зато под стальным взглядом матери. — Ешь, я тебе говорю, — она пыталась протолкнуть кусок еды через его сжавшееся от отвращения горло. — Поверь мне, я не хочу тебе навредить. Будь умницей, Стэнли. Пока он отчаянно напрягал свои желваки при попытке привести их в действие, мать не моргая смотрела на него. По-прежнему она ничего не говорила. И даже не улыбалась. Но когда наконец ему удалось проглотить все, что было на тарелке, Шэрон вышла из-за стола, чмокнула сына в лоб и потрепала его по голове — это было несколько унизительно, но Стэну уже не впервые подобное терпеть. Но чувство насыщения было недолгим: Стэн схватился за горло и закашлял, стараясь сдержать рвоту.***
Он долго ворочался в кровати. Его трясло. В последний раз его так трясло тогда, когда по пьяни чуть было не вписался в столб. С тех пор он боится водить машину даже по трезвости, зная за собой цинизм и мизантропию, причем последняя порой принимала крайние обороты. Врачи и еще куча умных и не очень людей советуют вообще забыть об алкоголе — примерно в этом направлении он и хочет теперь начать двигаться, но все же он чувствует и даже знает, что не сможет, ведь он для этого слишком слаб. Хотя Кайл бы, право, сказал бы обратное. Он чуть не сдох, когда тот уехал, но в то же время винить его ни в чем не мог — Кайл поступил правильно. У него, в отличие от самого Стэна, все еще были шансы на лучшее, намеченные цели и стремления. А этого у Стэна не было. Единственное, что у него точно было, — пиво и смутное представление о бренности и страшной силе, что отбрасывает его за невидимые границы — обратно, в тот мир, где он валялся бы на земле, безрадостный, смешной и никчемный. Когда он дрожащей рукой тянется к прикроватной тумбочке, изнывая от чудовищной потребности в выпивке, раздается звонок. Кайл. Он не возьмет трубку. Ему ни к черту разговаривать с Кайлом, когда он чувствует себя как дерьмо. Или же он все-таки возьмет трубку. Он еще пока может это сделать. О нем ведь вспомнили. Это немного утешает. Утешает. Немного. — Стэн?***
— Я скоро сдохну. Для Стэна смерть всегда была чем-то настолько чуждым, настолько инородным, что он просто не понимает, что можно испытывать по этому поводу какой-то иной страх, кроме, разве что, страха за свой пока что еще трезвый рассудок. — Ты ебнулся совсем? — очевидно, Кайл был возмущен; губы Стэна как-то сами собой кривятся в ухмылке. — Полагаю, да, — у Стэна тоже не очень веселый тон. — Я просто недостаточно респектабелен. И никогда не буду. Моя крыша начала ехать еще очень давно. — Вместе с твоей крышей уехал и я, — сообщает Кайл. Стэну не остается ничего другого, кроме как кивнуть, хотя Кайла или кого-то еще рядом с ним не было. Чего еще можно было ожидать? Сам он ни о чем не беспокоится. Ему просто нечего терять. Не станет же он говорить, что напуган, или что-то вроде этого. Кайл не поймет всей херни, того хаоса, творящегося в стэновской голове. — Так чего звонил-то? Я должен был вычленить что-то запредельно важное из этого диалога? — спрашивает Кайл, ясно давая понять, что разговор закончен. — Ей-богу, Стэн, у меня не так много времени. Давай в другой раз, а? — В другой раз, — выдыхает Стэн. Когда Кайл отключается, Стэн вжимается спиной в стену и громко выдохнул. Хотелось выть, хотелось кричать, но ничего из этого он бы себе не позволил. Слезы были бы слишком большой для него роскошью. Он ненавидел себя за то, что ведет себя, как безумец. И он бы, наверное, с удовольствием сделал что-то такое, что позволило бы ему окончательно убить в себе это чувство.***
Не утешает. Ни хуя. Не утешает. — Как ты там, Стэн? — обеспокоенный голос Кайла вселил призрачную надежду на то, что все не так уж плохо; сейчас, по крайней мере. — Живой, раз еще способен отзываться на собственное имя, — Стэна до сих пор трясет: ему все еще ужасно хочется выпить, но теперь его тянет еще и блевать. — Что хотел? — А ведь говорил, что сдохнешь. — А тебе хочется, чтоб я поскорее сдох? — Нет, мне хочется, чтобы ты меня дослушал, идиот. Стэн выдохнул и кашлянул. Это означает «продолжай, Кайл». — Так вот, — осторожно продолжил Кайл, — через неделю мы будем в Денвере. Мне до тебя час езды, Стэн. Час, мать ее, езды. Ты понимаешь, что это значит? — Это значит, что тебе из Денвера потребуется час езды для того, чтобы добраться до меня. Что-то еще? — Идиот... — буркнул Кайл. — Я хотел сказать, что, короче, если ты хочешь, ну, мы могли бы... прошвырнуться? И хватит бухать. Прошвырнуться. Святое слово. Стэн о нем столетиями уже не слышал ничего. Заманчивое предложение. Вполне реальная возможность выйти в люди. Возможно, даже повод для того, чтобы прибраться в хате. На сей раз уже основательно прибраться, ибо Кайл — существо высшего порядка, и это существо требует бережного с ним обращения, оно не может существовать в среде людей, где законы мироздания нарушаются хотя бы изредка. А законы мироздания, как бы смешно это ни звучало, не пишутся для таких, как Кайл. Надо отдать ему должное, Кайл все еще пытается вытащить его из той жопы. Значит, надо соглашаться. Надо, и все. И, реально, надо перестать бухать. — Стэн, не молчи. Ответь уже что-нибудь. — А я, знаешь, согласен. Твоя еврейская задница когда-то неблаговоспитанно решила оставить меня, и я так просто тебе этого не спущу. Месть будет кровавой, Кай. — А твоя богатая речь когда-то вынудила мою еврейскую задницу, как ты выразился, неблаговоспитанно тебя оставить. Проебались мы оба, старик. — Да-а, — протянул Стэн, — проебались... так когда, говоришь, твоя задница готова будет оставить Джерси? И Кайл, как если бы ничего и никогда не менялось, раздраженно начал пережевывать все то, что рассказал до этого, а также затеял очередной монолог о том, что Стэн — скотина, которая по-прежнему его не слушает. Своего рода спиритический сеанс мозгоебли. Но ожидаемой мозгоебли и даже несколько необходимой, потому как подобной роскоши Стэну не перепадало уже чуть больше года. И вот ради этого, пожалуй, стоит взять яйца в кулак и наконец разгрести все дерьмо в его жизни.
