Проснитесь, Семен Семеныч!

В этот раз он драл своего коллегу по интернатуре в подсобке, самой дальней и редко используемой. В коленно-локтевой, с минимумом смазки и максимумом небрежных ласк губами, языком, пальцами. Романенко прикусил большой палец, чтобы заглушить стоны, рвущиеся из горла и грозящие перейти в крики. Острая боль, постепенно уходящая на задворки ощущений, кружащее голову наслаждение, вкус собственной крови, неустанно вбивающийся в него Лобанов, хриплые вдохи и неполноценные стоны. Узкая, нетронутая никем кроме него, Лобанова, задница приводила к состоянию, близкому к помутнению рассудка. И без того немногочисленные мысли рассеялись, испаряясь из головы через пот, частое дыхание, шепот всякой чуши, перемешанной с матом и междометиями. Одно лишь важно, ясно: хо-ро-шо. Настолько, что пальцы на ногах сводило судорогой, искры возникали перед сильно зажмуренными глазами, а двигаться хотелось еще быстрее, глубже, жестче. Романенко послушно выгнул гладкую спину. Наскоро задранный халат, сбившийся на лопатках вместе с расстегнутой рубашкой, ничуть не мешал. Джинсы болтались на лодыжке, не до конца снятые с правой ноги. Бляшка ремня громко позвякивала о плиточный пол, в такт жадным толчкам. Так правильно было наблюдать, как собственный член таранит послушное тело. Руки требовали прикоснуться к молочной коже ягодиц, сжать, смять, смачно шлепнуть, оставляя горящий след пятерни, и натянуть на себя еще сильнее, до самых яиц. Лобанов выполнил этот свой порыв. Нежно опустил ладони на гладкие округлые ягодицы, чтобы неожиданно крепко сжать их. Романенко взвыл от такого контраста ощущений. Лобанов пустился к изучению тела дальше. Огладил худые бока, прижимаясь пальцами к безволосой груди и попутно лаская твердые соски, опустился к поджавшемуся от напряжения животу, едва касаясь пупка, от которого начиналась дорожка волос, спускающаяся к паху, к требовавшему внимания, налившемуся кровью члену. Потом снова на поясницу и медленно вверх, к лопаткам, с силой вдавливая ладони в кожу, оставляя красные следы от ногтей и заставляя Романенко сильнее и сильнее прогибаться, выпячивая задницу и, выпуская палец изо рта, запрокинуть голову назад. Пальцы Лобанова стальной хваткой сомкнулись на влажной от пота шее Романенко, сдавливая ее, вырывая из припухших заалевших губ каркающий хрип. Лобанов ускорил и без того быстрый темп. Романенко судорожно вцепился в чужие запястья, пытаясь ослабить захват. Воздуха в легких становилось все меньше. Тиски на шее не потеряли своей силы. Лобанов потянул Романенко на себя, прижимая того к своей груди, перемещая одну руку к солнечному сплетению, тем самым снова задирая рубашку, опустившуюся от перемены позы. Другой рукой зарылся в недлинные волосы, наклоняя голову в бок, предоставляя себе больший доступ к шее, чтобы тут же провести горячим жадным языком по коже, слизывая солоноватые капли пота, как дорогой алкоголь, такие же пьянящие, оставляющие терпкое послевкусие. Романенко уже стонал во весь голос, насаживаясь на член и неосознанно сбивая Лобанова с ритма. Толчки стали хаотичными: то резкими, то плавными и неожиданно медленными. От чистейшего наслаждения податливого тела, от хныкающего, близкого к оргазму Романенко, Лобанов сильно зажмурился. Дыхание его стало более рваным, мошонка поджалась, а от горла вниз, к паху, через желудок прошла волна, горячая лава, оставляющая после себя на мгновение легкую дрожь озноба. Он почувствовал, что приближается к пику. Впрочем, как и задыхающийся Романенко. Не имея сил перестать вбиваться в покорное тело, Лобанов, все же взяв себя в руки, сжал бедра Романенко, сводя толчки на нет. Нехотя отстранился и услышал разочарованный и недоуменный вздох. Член и яйца начали болеть от неудовлетворенности. Лобанов, с трудом проигнорировав это, повернул Романенко лицом к себе, заставляя сесть. Влажные губы оказались в нестерпимой близости от головки покачивающегося члена. Горящие похотью глаза Романенко завораживали. Кончик языка робко лизнул бордовую головку, чувствуя собственный вкус и неповторимый горький вкус Лобанова. Тот резко вздрогнул от этого невесомого прикосновения. В голове одна за другой начали взрываться петарды, соединенные одним фитилем. Романенко уже увлеченно посасывал член, облизывая словно пломбир, чуть ли не причмокивая. От наслаждения он начал мурлыкать, вбирая член настолько глубоко, насколько мог. Вибрации горла заставили Лобанова взвыть, вцепляясь в волосы Романенко, жестко вбиваясь в горячий жадный рот. Фитиль разгорелся ярче, петарды сменились на лопающиеся хлопушки, при взрыве извергающие из себя миллионы разноцветных конфетти. Перед глазами заплясали странные, чересчур яркие огоньки, голова становилась все легче, в животе защекотало. Не успев сделать и пару толчков, как Лобанова разорвало на части. Темнота и приятная пустота окружили его всего. Чувство невесомости, иллюзия полета. Или же падения. Стремительного, неизбежного столкновения с землей. Вот он припечатался о холодный асфальт. С виска к щеке бегут горячие капли крови… Придя в себя, он почувствовал, как мягкие губы все еще касались его, не выпустив из своего плена. Кровь на щеке была всего лишь потом, а смертельное падение — самым нереальным крышесносным оргазмом. Романенко, посасывая, медленно выпустил изо рта опадающий член. Покружил языком у головки, собирая последние капли спермы, и с чмокающим звуком отстранился. Лобанов тяжело дышал, сердце все еще билось как ненормальное, ноги, превратившись в желейную субстанцию, подкашивались. Романенко поднял горящий взгляд. Неудовлетворенный, ненасытный. Язык медленно скользнул по приоткрытым манящим губам, слизывая белесые капли. Жадные руки потянулись к бедрам Лобанова. В глазах беззвучная мольба. На подбородке красовались алые потеки крови из прокушенного пальца, перемешанные со спермой. Просто нестерпимо захотелось попробовать это смешение вкусов. Желания, похоти и покорности… Лобанов проснулся от того, что его кто-то настойчиво тряс за плечо, грозясь оторвать конечность. А еще этот кто-то громко звал его по имени. С таким усердием. И неприятным акцентом. — Фил, отвали по-хорошему, — отмахнувшись рукой, хрипло пробормотал Лобанов. В горле будто наждаком прошлись, пить хотелось неимоверно. Он открыл глаза и принял сидячее положение. Взгляду тут же предстало недовольное лицо Ричардса. Тот все еще бубнил себе под нос возмущения, половина слов из которых были на его родном языке, но снова лезть к обленившемуся и обнаглевшему коллеге не решился. Лобанов, не обращая внимания на Фила, с удивлением обнаружил, что в плену широких штанов не наблюдалось уже привычного, но от того не ставшего более приятным, «сюрприза» для правой руки. Напряженного стояка. Это открытие было принято с неким облегчением и даже радостью, но, опустив глаза к паху, все воодушевление исчезло. Область ширинки — сплошь мокрое пятно. Дожили. Кончил во сне, как какой-то школьник-подросток! Со злостью запахнув халат, стремительно выбежал из ординаторской, сопровождаемый недоуменным взглядом Ричардса, прямиком в направлении туалета. И не дай бог ему по пути встретится Романенко.