Проснитесь, Семен Семеныч!

Ворвавшись в туалет, Лобанов успел изрядно запыхаться, пока лавировал по коридорам сквозь толпу пациентов, посетителей и медперсонала. В лицах последних он до отчаяния не желал встретить горе снов своих или заодно главный ужас интернатурной стажировки. Размеренные стуки капель воды в сливных бочках унитазов действовали успокаивающе, не хуже валерьянки. Кроме волнения теперь замечались и более низменные ощущения. Например, боль в локте. Во время скорой ретировки в спасительную тишь мужского туалета Лобанов не раз сталкивался с такими же спешившими, как и он, в этом нескончаемом потоке людской массы. Еще мокрые трусы, холодившие кожу. Теперь, когда он все же прибежал сюда, оставалось только гадать, как высушиться. Закрыв дверь на щеколду (благо, такая имелась), направился в одну из кабинок. Там уже, стащив с себя брюки с семейниками и оставшись в халате на голу задницу, вышел, планируя в раковине смыть и уничтожить доказательства позора. Но перед тем как выйти, прислушался. Тихо. Даже суеты, царившей за этими кафельными стенами, не слышно. И уже убедившийся в полном уединении, открыл дверцу. Чтобы тут же в ступоре замереть. Словно по команде сработал слив в одном из унитазов, через одну кабинку от лобановской распахнулась дверца-близнец. Взору явился не кто иной, как Глеб Викторович Романенко. Стоя лишь в рубашке, полы которой почти не прикрывали пах, и в халате, услужливо распахнутом, Лобанов понял, что проклят кем-то с очень специфическим чувством юмора. Обладавшим некой властью над всем живущим и существующим. Решившим проверить его на психо— и стрессоустойчивость. А именно этот момент полностью доказывал возможность подобного абсурда. Глядя на отражение Романенко в зеркале, висевшем напротив и занимавшем всю стену, Лобанов был близок к тому, чтобы разразиться гомерическим хохотом. Но у него, кажется, пока лишь подергивалось веко. — Сём, — осторожно протянул Романенко. — Да? — не менее кротко, но хрипло отозвался Лобанов. — Что ты делаешь, Сём? — словно спрашивая умалишенного, произнес Романенко. Дважды абсурд! — Стираю, — ровный голос и невидящий взгляд в пустоту. Романенко сделал маленький шаг в сторону раковин, и Лобанов, очнувшись, молниеносно развернулся, словно по лишь им услышанной команде «кругом», снова прячась в кабинку. Лобанов стоял с широко распахнутыми глазами. Хотелось завыть. Ну что за невезение? Ночью выспаться не удалось. Он все боялся, что Романенко услышит его стоны, а то и хуже — свое же имя среди этих постыдных «охов» и «ахов». Как пришел на работу, так и отключился, не побоявшись даже гнева Быкова. А проснувшись после очередного внушительного эротического сна, узнал, что еще и скорострел. В ушах стучали подозрительные шаманские бубны. Назойливое «тук-тук-тук». И возникала уверенность, что Романенко после этого инцидента поймет все-все. Узнает и о снах со своим же участием, и о многочисленных фантазиях сугубо сексуального плана, и о пригретой на груди змее, мастурбировавшей на почти что лучшего друга. Лобанову такой исход событий не улыбался. Возможно, что-то с ним и происходило не то. Но он ведь не из этих самых, не гомосек. Просто не мог быть им. Если все всплывет, то лучший вариант — это уволиться и уехать куда-нибудь далеко. В Сибирь, например. В этой больнице ему житья не дадут, особенно Быков. Лобанов сам абы как пытался смириться со своей природой, но даже у него это очень плохо получалось. А что говорить об остальных? Пониманием и тактичностью, что у него у самого глубоко в дефиците, вряд ли кто-то пожертвует. Опустив одежду на крышку унитаза, начал методично, кусочек за кусочком, отрывать туалетную бумагу. Будучи слишком мягкой, ее не хватало надолго, и, срывая новые кусочки, Лобанов пытался ими оттереть подсыхающую сперму от трусов, а потом уже и от штанов. Спустя уйму, как ему показалось, времени, когда от рулона осталось всего ничего, а хлопковая ткань трусов уже была сухой, когда брюки тереть уже не было смысла, Лобанов, одевшись, тяжело присел. Если бы не напряжение, державшее в самом сильном боевом захвате, то, может, Лобанов позволил бы себе горестный вздох, хотя, скорее всего, благой мат, но сейчас он боялся издать даже самый незначительный звук. Царившая тишина уже не казалась безопасной. И, возможно, он так бы и просидел в безмолвии и бездействии, трусливо прячась, но ведь обязанности никто не отменял. Как и плевавшегося ядом деспота, заведовавшего терапевтическим отделением. И если Лобанов в течение оставшегося дня не покажется за работой, то точно отхватит очередную истерику с неминуемыми оскорблениями. Он было даже малодушно подумал, не «напроситься» ли на ночное дежурство, но лень-матушка сказала «нет», и Лобанов искренне послушался ее.

* * *

Машина ровно ехала по освещенному шоссе. Пробок, на удивление, сегодня не наблюдалось, и Романенко прибавил скорость, желая скорее добраться домой. Рабочий день, как и всегда, высосал из него все соки. Возможно, он так и не сможет привыкнуть к трудовым будням, те всегда будут казаться чем-то сродни каторги. На заднем сиденье молча, сливаясь с кожаной обивкой и сумраком тонированных окон машины, сидел Лобанов. Всегда развлекавший рассказами историй разной верибельности, сейчас он молчал. Не привлекал внимания и наивно думал, что о его присутствии забыли. Когда машина подъехала к их подъезду, Лобанов, как ошпаренный, выскочил и пробормотал что-то, что Романенко даже не смог идентифицировать, как связное предложение. Глеб отогнал машину на стоянку и не спеша поднялся в квартиру. Дверь была заперта, что удивило. Воспользовавшись своим ключом, он встретил в стенах лишь тишину. Ни грохота на кухне, ни звука включенного телевизора. Лишь в гостиной на диване валялись наспех скинутая толстовка и сумка Лобанова, а дверь его комнаты тщательно закрыта. Романенко хмыкнул: Лобанов весь день себя странно вел, и ломать утомленную голову из-за чего, — сейчас было бы бесполезно и безрезультатно.

* * *

Узкая кровать казалась местом для особо жестоких пыток. Ни на том, ни на другом боку спать было невозможно, ложась на спину, не хотелось глядеть в навевающий раздумья потолок. Когда он закрывал глаза, появлялись те осточертевшие, но не менее соблазнительные картинки с выпяченными задницами и призывно приоткрытыми губами. На животе спать было вообще непозволительно, трение о матрац вызывало стойкую нужду заменить его на теплую ладонь или тот дьявольский рот, что сейчас, наверное, уже сопел в своей комнате. Лобанов резко скинул одеяло и опустил босые ноги на пол. Как же жарко! Даже паркет не холодил ступни, а наоборот впитывал тепло, которого у Лобанова было в избытке. Сегодня ночью факт того, что Романенко находился совсем рядом, будоражил и мучил особенно тяжко. Ну как так можно? Они же оба мужики! Почему то, что всегда казалось мерзостью, сейчас принялось отравлять жизнь? Рок? Может, проклятие? Зря все-таки он набрал столько долгов. Или прокляла Романенко его многочисленная толпа баб. А вот будет знать, кобелюка. Но как всегда оставался крайним и пожинал плоды Лобанов. Он схватился за голову. Откуда такой бред вообще у него в голове? Осточертело в который раз подряд искать причину. Искать выход. Чтобы снова и снова понимать, что никто не виноват. Лишь он, его взбесившийся разум и своенравная часть тела ниже пояса. Нужно было эти мысли срочно заесть, иначе грозила возможность, что он все-таки смирится. Дверь открылась без скрипа, и он воровато огляделся по сторонам, прислушался. Тихо и довольно темно. То, что надо для его миссии по ночному дожору. Но как только он пересек коридор, раздался чвакающий звук, как закрылась бы дверца холодильника. На кухне включил свет Романенко, только после душа, если, конечно, он не имел привычку спать в полотенце, обернутом вокруг бедер. Как только оно держалось? Это чертово полотенце, которому самое место на талии и крепко затянуть поясом для надежности. Чтобы не спало… оголяя тазовые косточки, заманчиво выпирающие, дразнящие, и влажные бедра, манящие ущипнуть и тут же огладить… — Тоже не спится? – непринужденно спросил Романенко. Лобанов отмер. Он что, все это время стоял и бесстыдно пялился? Показалось жизненно важным отвесить себе смачного леща, но удалось лишь кивнуть. Романенко подошел к столу, держа в руках пузатую банку с солеными огурцами «Ассорти». Он стоял почти спиной к Лобанову, не без усилий пытаясь открутить тугую крышку. Полотенце не скрывало ямочек над ягодицами. Тылы открыты. — Сем, ты чего встал там? – нахмурил брови Романенко, оборачиваясь. — А… нет… я телефон тут ищу. – И суетливо принялся рыться на журнальном столике у дивана. Что он творит? Где его мозг, который — для справки — таки присутствует в положенном ему месте? По крайней мере, присутствовал. Когда-то. Но не сейчас. Он нащупал мобильный телефон, выпрямился и… Боже правый! Это было самым необдуманным поступком в его жизни. Романенко, прогнувшись в пояснице, локтями опирался о стол. Орудуя вилкой, он нанизывал корнишоны и звонко хрустел ими. И тут – о нет! – он, медленно облизнув губы, послал в рот особенно массивный огурец. Лобанов, забыв обо всем на свете, не отрывал взгляда. Кончик языка смахнул каплю рассола, и пухлые губы расступились, впуская в себя этого гиганта. Зубы впились в него, а веки блаженно закрылись, и, не нарушая целостности картины, до Лобанова донесся ненавязчивый хруст. Романенко не спешил вынимать огурец изо рта, а наоборот, сомкнул крепче губы, и — да вы серьезно? — тихо застонал, при этом посасывая многострадальный огурец. Телефон выпал из дрожащих пальцев. Романенко, тут же отреагировав на звук, быстро подошел к Лобанову. — Да что с тобой творится? – спросил, уже не скрывая раздражения. И опустился на колени, принимаясь собирать разлетевшиеся части от телефона. От его телефона, между прочим. Лобанов опять все перепутал. Перепутал поедание огурца с демонстрацией минета, свой телефон с чужим, стоящего на коленях Романенко и… блять! Романенко поднял на него глаза, приоткрыл ресницы и взглянул сквозь них. Лобанов рыкнул «не выспался!» и пулей метнулся к себе в комнату. Однозначно, вылазка оказалась ужасной идеей. А ситуация становилась совсем безнадежной. После нескольких часов ворочаний Лобанов все же заснул, твердо решив найти себе другое жилье.

* * *

Настойчивые, жадные пальцы сновали по телу, вырывая стоны наслаждения, но забираться под футболку, к разгоряченной коже, не спешили. Лобанов распахнул глаза и опустил взгляд. Властно оседлав бедра, над ним нависал абсолютно голый Романенко. Со сверкавшими глазами и беспощадным ртом, что только что впился в шею, совсем не ласково прикусывая кожу и тут же старательно зализывая. Ох, опять? Смиренно наклоняя голову вбок, Лобанов благосклонно дал больший доступ к себе. Ладони тут же опустились на мягкий зад Романенко, и тот довольно мурлыкнул. Как же этого не хватало! Если неугомонное воображение снова подкинуло это порно-шоу, то — что уж тут — почему бы не воспользоваться и не отдаться сладостному течению? Лобанов, несмотря на свои дневные терзания, принял эту тактику еще на втором месяце подобного житья. Оглядевшись, он отметил, что находятся они в его комнате. Хорошо, это уже пятнадцатый раз в его спальне. Девять раз было на кухонном столе, пару раз в туалете на работе, двенадцать – в подсобке, один раз на диване в ординаторской на глазах у Игоря! Пять раз в больничных палатах, кажется, раз семь в лифте … Он помнил все, даже не стараясь сохранить в памяти, мозг услужливо делал это самостоятельно. И самое ужасное, что Лобанову ни разу не показалось это скучным и обыденным, пусть хоть цифра уйдет за сотню, для него все будет таким же волнительным и возбуждающим, как в первый раз. Раздразненный Лобанов подмял Романенко под себя, наваливаясь. Каждой своей частицей пожирая это загнанно дышащее существо, не дающее покоя ни ночью, ни днем. Поцелуй получился беспорядочным. Обычно послушный во снах, сейчас Романенко отчаянно бился за право доминировать. Это поджигало интерес даже сильнее покорности. Он брыкался и кусался, больно царапался, но собственнически прижимался к Лобанову. И не хотелось выпускать ни на миг такого Романенко, не податливого и смиренного, а упертого, но открыто нуждавшегося. Будто настоящего. Кожа стала солоноватой и влажной. Томившееся в их телах желание выходило через пот, капли смазки, задушенное дыхание. Шумно вдыхая запах Романенко, Лобанов опускался вдоль по его телу: прикусить сосок, чтобы вскрикнул от боли, переместиться, поцеловать невесомо у сердца, неосознанно опаляя чересчур жарким выдохом, обвести языком вокруг пупка и даже не видеть, а знать, как от этого поджимаются пальцы на ногах. Широким мазком языка провести от паховой складки к тазовой косточке и чувствовать, как в подбородок упирался возбужденный член, а судорожно напряженные пальцы всего в паре сантиметров от того, чтобы вцепиться в волосы. Заставляя, требуя, умоляя о действии. В этот раз Романенко был не растянут, девственно узкий, более чувственный. Прекрасный. Ему понадобится долгая, тщательная, мучительно-сладкая подготовка. Грубо схватив за бедра, Лобанов перевернул на живот ахнувшего Романенко, оглянувшегося через плечо, чтобы увидеть, как пальцы, впившись в порозовевшие ягодицы, разводят их. Он обессиленно уткнулся в подушку, и когда Лобанов коснулся его языком, то в ней потонул приглушенный, но отчаянный вой. Лобанов знал, что делать.

* * *

Снова что-то назойливое мешало спать, противнейшей мелодией в мире врезаясь в уши. Подушка запущена в неизвестном направлении, но уж точно не в сторону пышущего жизнерадостностью будильника. Ад продолжался. Со злостью вскочив с кровати и откинув одеяло, будто это оно было виновато во всех бедах людских, Лобанов дотянулся до часов и скинул их на пол, хотя нужно было всего лишь нажать на кнопочку сверху. В незашторенное окно пробивались мерзкие лучи ужасно яркого солнца, безжалостно выжигавшие сетчатку, дверь комнаты распахнута настежь, из кухни слышался запах чего-то съедобного, и желудок тут же дал о себе знать с жалобами о пропущенном ужине, а все из-за… Романенко! Тихо подкравшись, бодрый и выспавшийся, с довольным лицом, он стоял и странно усмехался, опершись о косяк. — Проснулись, Семен Семеныч? Лобанов сглотнул: не вовремя вспомнились отрывки сна, двадцать пятым кадром возникшие где-то в подсознании. — А ты чего это тут? – хриплым голосом выдавил, чтобы хоть что-то сказать. – Да еще в моей… В его, Лобанова, футболке! Сонливость покинула окончательно, как и возможность анализа и понимания. Романенко опустил выразительный взгляд, осматривая белую футболку с красноречивой надписью «Пиво есть – ума не надо». — Не думал, что ты будешь против. Лобанов нахмурился. Или он чего-то не понимал, или он идиот. Утро – не самое лучшее время, чтобы блеснуть догадками. А Романенко своими чертовыми загадками как раз этого и требовал. — Ну хорошо. Раз нравится, то можешь поносить. Романенко возвел очи горе. Чем он недоволен? Может, Лобанов ненароком нарушил его личное пространство, и тот решил отомстить, без спросу занашивая чужую одежду? Романенко уходить не собирался, неторопливо чего-то будто ожидая со снисходительной улыбкой на лице. И взглядом Лобанов наткнулся на что-то на полу. Вашу ж мать… Что здесь произошло? По полу были раскиданы презервативы. Распечатанные и целомудренно нетронутые, использованные и нет. Это сколько раз надо было успеть за ночь? Лобанова осенило, что было видно по его перекошенному лицу. — Смекнул наконец? – ехидно протянул Романенко. Лобанов ошарашенно уставился сквозь него, медленно шевеля несмазанными шестеренками и переосмысливая бытность мира. — Значит, ночью был…? — Не сон, — кивнул Романенко, растянув губы в довольной, «кошачьей» ухмылке. Он подбирался к Лобанову неспешными шагами. – Не надеялся ли ты, что твоей ставшей обычной застывшей физиономии нельзя дать определение? Вожделеющая, — громкий шепот в ухо. – А стоны? Их только жильцы соседних домов не услышали. Это просто ужасно – неограниченное количество бесплатных порно-сеансов с моим участием. Но без моего присутствия. Лобанов обомлел и снова ничего не понимал. Внутри разгорался стыд. Злость на себя и страх за себя же. — Так ты знаешь. – Сейчас его озаряло только на очевидную констатацию факта. Но если все же поднатужиться и задуматься… Романенко все это время знал, либо предполагал — неважно. Как долго? И подло молчал или во благо — не суть. Искусно издевался или соблазнял намеками — какая разница? Он наблюдал со стороны, когда мог прийти и получить. Он первым сделал ключевой шаг, но ведь мог не вмешиваться в чужое помешательство. Он подарил лучшую ночь, забрав ее из памяти, как ложный сон. — Поражаюсь твоей догадливости, — не сдержав порыва, выдохнул Романенко в самые губы. – Надеюсь, ты не против того, что я теперь в курсе? Лобанов задал себе этот вопрос и, в согласии со взбесившимся разумом и той своенравной частью тела ниже пояса, уже вслух ответил: — Не против. Наконец им овладело долгожданное спокойствие и единение со всем миром – его ладонь могла беспрепятственно стиснуть задницу Романенко.