Sunflower

Со временем она будто превращается в куклу. Красивую и безжизненную. Одежда становится элегантнее, а горло все чаще скрывает шарф. Она всегда пряталась в воротниках и капюшонах. Разнообразные перчатки не дают рассмотреть синеющие руки. Иногда Майкрофту кажется, что она скоро превратится в искусную ледяную фигурку, Sunflower говорит, что лучше бы превратилась в снежного великана.              Замёрзла бы далеко в глуши, срослась с синью гор и обросла бы лесами. В моих волосах путались бы птицы, а глаза стали озёрами. Я бы была безжизненной пустошью, где единственным звуком было бы тихое падение снега. Иногда Майкрофту кажется, что она уже понемногу подмерзает, когда видит ее, сидящую в причудливой позе в кресле. Бледная, с яркими голубыми венами, которые словно проросли из ее кистей и ключиц, как очень красивая и смертельно опасная лоза. Пусты и холодные глаза, смотрящие в никуда, и серые синяки под ними. И посиневшие пальцы, которые никак не получается согреть. Я похожа на труп. Sunflower стоит перед зеркалом и говорит это, глядя на отражение Майкрофта. Переступает потемневшими ступнями, заправляет теперь ломкую прядь волос за ухо, отчего пальцы рук тихонько хрустят. "Я уже умерла", читается в ее взгляде, когда она все же оборачивается назад. В таком тоскливом и пустом, как заснеженное поле. Ей никогда не нравилась зима. Но я все же предпочту замерзнуть насмерть, чем сварится заживо. Майкрофт подходит и очень аккуратно обнимает ее сзади. Такую ранимую и открытую. Такую печальную и далёкую. Потому что ее здесь уже нет. Я как перегоревшая лампочка. Когда-то светящаяся и яркая, временами работающая с перебоями, погружая помещение во мрак. Но ведь я быстро исправлялась и сияла ещё сильнее. А теперь я понемногу затухаю. Сначала незаметно, но постепенно тени стали бледнеть, или это комната почернела. А сейчас я едва мигаю, доживая последние дни. Почему ты это терпишь? Почему ты просто не выкрутишь эту чёртову лампочку, чтобы она перестала раздражать своими перебоями? Она дрожит. Теперь это происходит все чаще. Когда-то это происходило, если ее переполняли эмоции, она могла даже ненароком расплакаться, от переизбытка чувств. По-настоящему плакала она редко, молча и очень тихо. Просто вдруг замолкала и переводила взгляд на самый ослепляюще яркий предмет. Несколько раз моргала и ее тело сотрясала мелкая дрожь. А по щекам катились слезы, которые видел Майкрофт, а остальные предпочитали не замечать. У нее даже не краснели глаза, разве что иногда шмыгала носом. И потом была эта грустная, понимающая улыбка. Улыбка отчаяния и смирения. В минуты слез на нее было слишком больно смотреть. Sunflower словно ссыхалась, превращалась в проволочный каркас, скелет, лишенный оболочки. Она непременно уходила подальше, в тишину, заваривала немного чая, садилась на стул вместе с ногами, превращаясь в сплошной клубок из бесконечно длинных конечностей, как неуклюжий осминожек. Подхватывала кончиками пальцев ручку чашки и делала маленький глоток уже остывшего чая. В ее руках чашка зависала под самыми причудливыми углами, и только чудом содержимое не выливалось. Так Sunflower и сидела, маленьким проволочным паучком. Если бы Майкрофт ее нарисовал, эфемерную и воздушную, готовую растаять в любой момент, как пар от горячего напитка, он бы, наверное, мог заработать огромные деньги. Как-то раз, сев в один из таких моментов у стула и прислонив голову к ее ногам, он рассказал об этой мимолетной мысли. Забавно. Я то чувствую себя высеченной из камня, состоящей из острых теней и фальшивых отражений. Сейчас мне уже не хочется улыбаться в зеркала и заглядывать в лужи. Я больше не хочу слушать ветер или смотреть на цветы лишь касаниями. Я как никогда чувствую себя единой с происходящим. Бессмысленной и вне времени. Будто единственное, что я могу сейчас - это вглядываться в последние лучи солнца на стенах соседского дома и слушать пустоту. В тот вечер Майкрофт пропустил одну из важнейших встреч своей жизни и слушал до утра пустоту, вглядываясь в светящиеся окна напротив, до тех пор, пока их снова не окрасило солнце. Это была очень тихая, и в то же время оглушающая, ночь.