Дурка

Хесус не понимает, что в его кровати делает Вова, смотрит ещё так внимательно и сидит в ногах, оперевшись руками об одеяло. Хес садится, собираясь что-нибудь сказать, но замечает что-то необычное, а необычного было много. Для начала у него вызывает недоумение то, что торчит из светлых вихров: пара кошачьих ушей блондинистые на кончиках и шоколадные на основании под цвет корней волос. Это какой-то ободок, украшение? — Вова? Парень молчит, только смотрит ещё пристальнее. Хес тогда обращает внимание, что за его спиной маячит хвост, совсем как кошачий, и глаза у него странные, узкий зрачок следит за Лёшей. Нет, это не по-настоящему, Хесусу только кажется будто уши двинулись, услышав имя, это всего лишь качественная имитация, что хвост так натурально двигается, а глаза — всего лишь линзы. Вопрос о том, как Братишкин вообще оказался у него в квартире отходит на десятый план. Хес осторожно двигается немного вперёд, протягивает руку, кот, нет, Вова сразу напрягается, опасно прищурив глаза, но не двигается, когда его ушей касается ладонь. По живому тёплое ухо чуть дёргается, а когда он проводит по нему и зарывается в волосы за ним, Братишкин утробно мурчит, прикрывая глаза, тихо, но Хесус слышит даже через бешенное биение своего сердца. Вова начинает тереться об его ладонь щекой, мурчание всё громче, и он подаётся вперёд, сворачиваясь у него на коленях, и смотрит одним глазом в ожидании. Хесус не понимает, вместе с появлением ушей и хвоста у него пропала способность говорить? Тогда он сейчас мяукнет? И как это будет, как у кошек или своим голосом? Хес мотает головой, это совершенно неважно, важно, что Братишкин как кот царапает его руку, требуя очевидно продолжения ласки, он снова треплет его по голове, размышляя, это работает как у котов или как у людей? Вова отвечает на этот вопрос, завалившись на спину, выгибается, подставляя пузико. Хесус не успевает словить кринжа, да и ситуация без того абсурдна до невозможного, он проводит пальцами по его шее вниз, чешет грудь и живот через толстовку, Вова мурчит всё громче. Хвост быстро дёргается, и Хес цепляется за него взглядом, после ушей, это его интересует неимоверно, тёмный в светлую полоску он выглядит очень пушистым и мягким. Хесус ловит и сжимает его в руке, такой как он и думал. — Мяу! — своим всё-таки голосом говорит Вова, краснеет отчего-то и хвостом дёргает интенсивнее, пытаясь высвободить его. Хес теряет дар речи, наблюдая, как движения Вовы становятся более плавными и медленными, по мере того, насколько выше его ладонь скользит по хвосту дальше от его конца. И он доигрывается, потому что Братишкин изворачивается, поднимаясь, сжимает его плечи, наваливается и начинает тереться об его лицо носом, щекой, скользит языком, совсем не кошачьим, а мягким и горячим, человеческим. — Вов. Вова только громко урчит ему на ухо, отзываясь на своё имя, прижимает к кровати, стаскивает одеяло и трётся уже всем телом, и Хес чувствует даже через одежду его стояк, но не прекращает сжимать его хвост, получая за это ощутимый укус в шею. — Блять. Братишкин поднимает голову, его глаза светятся, щёки горят красным, он прижимается к его губам, вообще далеко от кошачьего поведения, Хес касается рукой его головы, задевая уши, проводит по спине, углубляет поцелуй и даже не задумывается, как это неправильно. Странно? Он целуется с каким-то фурри Вовой, тут ничего нормального нет. Хес почему-то ожидал, что под кофтой у него тоже будет шерсть, но кожа оказывается гладкой и приятной, он не успевает понять, как с него самого одежда исчезает, только чувствует его горячий язык на своей груди и слышит влажные чмоки. Задницу Вова очень соблазнительно отпячивает, и хвост почти что достаёт до носа Хесуса, щекоча его, он снова сжимает его в ладони и сразу проводит до самого основания. Братишкин от этого выгибается, произнося что-то среднее между мурчанием и стоном, теперь глаза у него совсем тёмные, он наклоняется к его лицу, чуть не прокусывает ему губу, когда дрожит от тисканья хвоста, и хватает Хеса под коленками, разводя ноги в стороны, и так резко толкается ему в зад своим членом, что выбивает последние мозги. — Твою мать! Хесус вскакивает, оглядывает комнату, себя, пусто, никого нет, и он в одежде, ночь и темно, что ничего не видно. Он падает обратно на подушку, тяжело дышит и трёт лицо ладонями. Сердце так и колотится, его самого трясёт. — Пиздец, охуеть сны мне снятся. Дурка нахуй. Хес переворачивается набок и пытается провалиться в сон снова, надеясь, что в тот он не вернётся. Всякое дерьмо ему раньше снилось, но, чтобы настолько отбитое, впервые.