Сон в красной комнате

Обычный дом из серого камня, темны глазницы окон — жильцы спят. Только в одном горит свет. В том самом, где был обнаружены трупы — это было очевидно. Сонную улицу нарушил шум подъезжающего экипажа, из коляски вышли двое и стремительно поднялись на крыльцо. Чуть позже прибудет полиция, а пока Фандорин и Бриллинг имели некую свободу действий. Поднявшись на второй этаж, мужчины остановились у двери. Номер квартиры, в которой горел свет, совпадал с той, откуда поступил сигнал о чрезвычайном происшествии. Иван Францевич повернул ручку, та поддалась, и через мгновение они с Фандориным уже были в квартире. В нос сразу же ударил неприятный запах земли и смерти. По долгу службы оба мужчины знали этот запах весьма хорошо. — Господи, я чуть не рехнулся! — воскликнул, бросаясь к ним из комнаты, козлобородый мужчина средних лет, но уже седой. Выпучив свои маленькие чёрные глазки, он в ужасе смотрел на вошедших. — Вы ведь из полиции? — Да-с. Начальник сыскной полиции Бриллинг, — скороговоркой представился Иван и мягким жестом руки указал на своего спутника: — Статский советник Фандорин. Итак, где трупы? — Боже… Раз пожаловал сам начальник сыскной — дело дрянь! Во что меня впутали?! А главное — кто?! — испуганно воскликнул человек. — П-представьтесь, — спокойно произнёс Эраст Петрович, свободной от трости рукой расстёгивая пуговицы чёрного пальто. — Смехов Игнат Филиппович, — подрагивающим голосом ответил мужчина и кивнул на закрытую двойную дверь. — Там трупы, там… Чёрт… Фандорин прошёл к двери, отворил её и шагнул в гостиную. Запах стал ещё ощутимее и сквернее. На диване, обитом розовато-сиреневым гобеленом, сидел мужчина с голубой кожей. Его тело уже начало разлагаться, и на лице виднелись чёрные пятна. Напротив него, в кресле, восседала дама в пышном коричневом платье. Рыжеватые волосы были скомканы, голубое лицо тоже потерпело посмертные изменения, губы были устрашающе синими. — Как вы их обнаружили? — спросил вошедший следом за Эрастом Петровичем Бриллинг. — Позволите, я останусь здесь? — вздрогнул Смехов, не двигаясь с места и не желая заходить в гостиную. — Как вам будет угодно. Итак, расскажите, как вы обнаружили тела. — Я здесь не живу, сдаю эту квартиру, — мужчина нервно взмахнул рукой, осматривая стены и потолок. — Последние три недели она пустовала, прежние жильцы, довольно милая молодая пара, съехали. Я прихожу сюда раз в неделю, а то и реже. В последний раз я был здесь в конце сентября, всё было в порядке. Сегодня пришёл, ну и обнаружил… этот ужас. — Вам не знакомы эти люди? — Фандорин наклонился к лицу женщины и заскользил по нему внимательным взглядом. — Не знаю! Я не всматривался в них! Думал, рехнусь! И ведь не уйти — полиция велела оставаться на месте, — в голосе Смехова мелькнули истеричные нотки. — Б-боюсь, вам придётся рассмотреть их повнимательнее. — Нет, нет и нет! Бриллинг стоял возле мёртвого мужчины, не наклоняясь, рассматривая его сверху. — Из кармана его сюртука торчит лист бумаги, — напряжённо произнёс Иван Францевич. Фандорин резко выпрямился и взглянул на начальника сыскной полиции. Тот в свою очередь посмотрел на дверь, за которой, чуть поодаль, стоял Смехов: — У вас есть пинцет? — Где-то был… — растерянно ответил мужчина. — Будьте так добры, принесите. Игнат Филиппович стремительно направился в спальню. — Он сказал, что после этого мы поймём, что связывало Нарышкину и Тулупова, — тихо произнёс Бриллинг. — Это всё похоже на чёртов ритуал… — Р-ритуал и есть, — негромко ответил статский советник. Смехов вернулся в коридор: — Нашёл… Иван Францевич вышел из гостиной, забрал пинцет и вернулся у мёртвому мужчине. Осторожно подцепив им лист бумаги, начальник сыскной полиции вынул его из кармана покойного и развернул. Читать вслух он не стал, ведь рядом находился посторонний. Через пару мгновений Бриллинг протянул картинку Фандорину. Иллюстрация. Белый храм с куполом и крестами. Ниже подпись: «Блаженский монастырь, Оренбургская губерния, Оренбургский уезд, село Ланское». Иван Францевич и Эраст Петрович переглянулись. — После, — пробормотал статский советник и свернул иллюстрацию пополам. Повернувшись к двери, уже громче произнёс: — Боюсь, вам придётся-таки взглянуть на трупы. Это могут оказаться ваши знакомые. — Господи Боже, — Смехов перекрестился и в нерешительности прошёл в комнату. Нервно заткнув зажав нос пальцами, он приблизился к креслу, в котором сидела женщина, чуть наклонился, рассматривая её лицо. Изогнул бровь, подался слегка назад, затем снова вперёд. — Матерь Божия… — прошептал он. — Узнаёте? — требовательно спросил Бриллинг. Смехов резко повернулся к дивану, подошёл, наклонился, поморщился, а после сделал шаг назад и закрыл глаза: — Да, узнаю… В квартиру решительно вошли полицейские и криминальный эксперт. Иван Францевич заявил, что лично допросит хозяина квартиры, после чего они вместе с Фандориным вышли из гостиной и прошли на кухню. Смехов подрагивал от испуга и отвращения. — Итак, кто эти люди? — спросил Бриллинг наблюдая за тем, как Игнат Филиппович дрожащей рукой наливает водку в рюмку. — Барановские. Наталья и Анатолий. Они снимали у меня квартиру год назад, — отозвался мужчина, залпом выпивая содержимое рюмки. — Вы знали, что они умерли? — Да. У Натальи выявилось инфекционное заболевание, заразила супружника. Они с Анатолием отгородились от мира, умерли своей смертью четыре дня назад, от одной и той же болезни — моя сестра приятельствовала с Натальей Барановской, всё мне рассказала… — Что за заболевание? — цепко спросил Иван Францевич. — Не помню. Она заразилась во время путешествия по Африке… — Смехов рухнул за стол и вплёл пальцы в свои седые, с залысинами, волосы. — И какой чёрт, спрашивается, понёс её в эту Африку? — Они пытались излечиться? Народная медицина или обращались к каким-нибудь знахарям, может быть? — подал голос Фандорин. — Они ездили в какой-то чудодейственный монастырь, но, как видите, тщетно, — сказав это, Игнат Филиппович быстро перекрестился и посмотрел в потолок. — Что ж, на всё воля Божья. В темноте октябрьской ночи блуждали неприкаянные привидения. Или то были отблески холодного фонарного света? Что-то неуютное и страшное притаилось на улицах столицы. Эраст Петрович долго молчал, слушая их с Бриллингом шаги, звук которых тонул в завывании ветра. — Что думаете обо всём этом? — спросил Иван Францевич, когда молчание уже начало давить на нервы. — Нарышкину и Тулупова связывало то, что они оба б-бывали в этом монастыре, — задумчиво отозвался мужчина. — Вы… уверены? — казалось, начальник сыскной полиции был несколько удивлён. — Безусловно. — А зачем же выкопали этих несчастных? — Это нам п-предстоит узнать. — Но каким образом? — Мы поедем туда. — Куда? Этот монастырь находится в Оренбургской губернии, — сбивчиво ответил Бриллинг, не отводя внимательного взгляда с красивого профиля Фандорина. — Я помню. Все д-дороги ведут туда. — Но убийца орудует именно здесь… — Чтобы поймать его, мы должны узнать его мотивы, вы согласны со мной? — Да, конечно. — По всей видимости, человек, который писал нам письма и пытался убить Совинского, действовал по чьей-то воле, возможно, был ярым поклонником некой личности, но потом… потом что-то изменилось. Он решил попытаться предпринять что-то против своего «хозяина», тем самым затеял с нами эту игру, не до конца понимая, чего он хочет, стороне тьмы или света принадлежит, — Эраст Петрович мельком глянул на Ивана Францевича. — Выкапывание т-трупов — это некий ритуал, зачем он нужен, пока неизвестно. Убитые идентичным образом бывали в том монастыре, как и выкопанные Барановские. И как мы, скажите на милость, можем туда не отправиться? — Но, постойте, кто же тогда положил в карман Барановского иллюстрацию-с? — настойчиво спросил Бриллинг. — Зачем убийце пускать нас по верному пути? — П-предполагаю, это сделал всё тот же застрелившийся инкогнито, — изогнув бровь, отчеканил статский советник. — Трупы просидели в квартире несколько часов, не меньше. — Гениально, — помолчав, негромко сказал начальник сыскной полиции. — Признаться, я бы не додумался до такой головоломки. Эраст Петрович чуть улыбнулся, чувствуя, что ему дьявольски приятна похвала этого мужчины. Ему хотелось сказать Ивану что-нибудь любезное, но боязнь показаться смешным была сильнее. С женщинами всё просто. А как быть с мужчиной? Фандорин подумал, что у них ещё будет время сблизиться. Поездка в отдалённый монастырь непременно что-то изменит в их пока что сугубо деловых отношениях. На 6-й линии они сели в коляску и поехали по домам. Сперва извозчик отвёз статского советника, а затем Бриллинга на Думскую. Фандорин как бы между прочим вызнал у своего напарника его точный адрес, хоть и был уверен, что не явится к нему без приглашения. Но всё изменил Маса. Просто взял и перетасовал статскому советнику все карты! Было позднее утро. Эраст Петрович, задержав дыхание, нырнул под воду с кусками льда. Выдержать удалось достаточно долго. Резко встав в ванне, статский советник мотнул головой, чтобы вернуть себе способность видеть. — Вы разбили тязьку, — раздался из-за прикрытой двери голос японца. — Свою любимую, тёрненькую. Ай-яй. — Выброси осколки, — вылезая из ванны и беря махровый халат, сказал мокрый Фандорин. — Врюбирся гаспадзин, — улыбнулся тот. — Прекрати, Маса! — вспыхнул статский советник. Впрочем, что уж — кто-кто, а японец был близким другом Эраста Петровича, подобных вещей от него было не укрыть. — И кто зе она? — Я не стану это обсуждать! — Или не она?.. Фандорин порывисто вышел из ванны. Маса, держа в руках две части разбитой чёрной чашки, которую Эраст Петрович особенно любил, стоял, смотрел на статского советника и хитро, а вместе с тем довольно улыбался. — Я визу, вы сам не свой, гаспадзин. Езяйте, не томитесь! — Ну спасибо, что разрешил! — ухмыльнулся Фандорин. И вдруг понял, что поедет. Почему, собственно, нет? А повод у него имеется — расследование. — Я скоро должен буду уехать, Маса. Далеко. А ты останешься здесь и будешь моими ушами и глазами в Петербурге, — сказал Эраст Петрович, проходя в гостиную и потуже подпоясываясь. — Буду рад! — глаза японца радостно блеснули, он любил участвовать в расследованиях. — Только вы мне всё с подробностями расказите. — Да-да. Повисло короткое молчание. Нарушил его, конечно же, Маса, прочитав стихотворение на японском: — Ах, сколько б ни смотрел на вишни лепестки В горах, покрытых дымкою тумана, — Не утомится взор! И ты, как те цветы… И любоваться я тобою не устану! — Лирика с утра — это удел последних романтиков, — чуть улыбнулся брюнет. — А сейтяс поезяйте, поезяйте, — заговорщически произнёс Маса и улыбнулся ещё шире. И Эраст Петрович поехал. Облачился в элегантный костюм английского кроя, надушился новым одеколоном, да поехал на Думскую. Иван Францевич жил в двухэтажном белом особняке, с колоннами на крыльце и широкими окнами. В меру изысканно, но совершенно по-петербургски. Фандорин ожидал увидеть прислугу, которая открыла бы дверь, но к удивлению мужчины, ему отворил сам хозяин дома. Облачённый в белую мятую сорочку и серые брюки, с небрежными волосами, он невольно вызвал не совсем приличный интерес Эраста Петровича — слишком уж милым показался ему несколько сонный и удивлённый взгляд начальника сыскной полиции. — Проходите, прошу, — сказал Бриллинг после минутной заминки — он явно не ждал никаких гостей, несмотря на выходной день. Они прошли в тёмный коридор, где Фандорин снял пальто и повесил его на крючок. Иван Францевич провёл мужчину в просторную залу, хорошо и со вкусом меблированную. Правда, в доме начальника сыскной полиции царил прохладный полумрак. — Что-нибудь случилось? Новые факты? — спросил Бриллинг, зажигая свечи, что показалось Фандорину несколько старомодным. Он сел на диван и сказал мягко, даже тепло: — Нет, ничего особенного. Мне п-просто хотелось бы обсудить с вами поездку. Дату отбытия, например. И я бы хотел узнать, установлена ли личность самоубийцы. — Личность… нет, не установлена. Может быть, чаю? Иван Францевич был растерян и сбит с толку, что контрастировало с тем энергичным дельцом, которым он был вне дома, на службе, во время расследования. Это убедило Фандорина в своих предположениях — Бриллингу нравится та роль человека-машины, которую он на себя примерил. Ничего личного, здоровый цинизм, но дома… дома он другой, ещё не успевший надеть эту свою маску. — Чаю, конечно, — улыбнулся Фандорин. Начальник сыскной полиции чуть ли не бегом вышел из залы. Стеснялся пристального и заинтересованного взгляда Эраста Петровича? Или терялся в столь интимной обстановке? Статскому советнику нравилось предполагать, думать об Иване, равно как нравился этот желтеющий за окном октябрьский солнечный день. Он вдруг представил, что, пожалуй, мог бы всю жизнь прожить с Бриллингом. Есть черничное варенье из стеклянной пиалы и слушать его рассказы о делах в сыскной полиции. В чашках согревался бы чай, а за окнами грустила очередная петербургская осень (да, он готов остаться в этом томном городе насовсем!). Ему, сдержанному и почти разучившемуся по-настоящему, глубоко любить, хотелось влюбиться — нет — полюбить. И что-то в Иване пленило, цепляло, не отпускало, и сердце слово поцеловали чьи-то тёплые губы. Возможно, они и впрямь могли бы прожить вместе счастливую жизнь. Бриллинг стал бы его пристанью. И, быть может, он был для него Ваней, Ванечкой…