Девятый вал

      Он думал, она воспользуется веревкой. Или атласной, а может и шелковой лентой — купленной специально для этой цели, тонкой, скользкой и алой, такой, чтобы скручивалась жгутом и больно впивалась в кожу. Он предпочел бы, чтобы в дело пошел шарф — ее белоснежный или, на худой конец, его красный.       Послушно складывая за спиной руки (согнуть в локте, запястье левой к предплечью правой и наоборот, как Люмин и сказала), Чайлд гадал, что она выберет. Может быть, даже его ремень?.. Это было бы...       Ах.       Ему хватило самообладания, чтобы не вздрогнуть, когда на кожу лег прохладный камень. Широкие, тяжелые оковы надежно зафиксировали его руки за спиной и закрепились за изголовье кровати.       Вот как, значит. Немного жаль, что в ход не пошли шарфы, но, по крайней мере, он узнал, насколько свободно она может манипулировать энергией гео. Большинство обладателей Глаза Бога могли придавать своим элементальным силам только одну конкретную форму. Люмин же по щелчку пальцев создала каменные кандалы специально для него. Эксклюзивный дизайн, можно сказать. Он был польщен.       Вопрос, как сформулировать это в отчете, не вдаваясь в подробности о том, что он узнал эту информацию, запрыгнув в постель (к слову, добровольно и даже с энтузиазмом) к предположительному врагу оставался открытым.       — Не слишком туго? — спросила Люмин. Тон ее голоса был, как всегда, спокойным и серьезным.       Чайлд пошевелил пальцами. Свободно, при желании можно даже сжать кулаки. Повел плечами. Чувствуется натяжение, но жить можно. Качнулся вперед. Сдвинулся едва ли на сантиметр. Понял, что зафиксирован крепко и бесповоротно, и откинулся на резную спинку кровати.       — Терпимо. Здорово придумано, кстати. Не знал, что ты так умеешь.       Ему было интересно, как она оценила размер и придумала форму кандалов. Смотрела ли она на его руки, думая об этом, пока они обедали в Глазурном Павильоне? Оценивала ли она ширину его запястий и предплечий, пока Чжун Ли рассказывал об особенностях обряда погребения адептов, а Паймон чавкала над ухом дармовой выпечкой? Он надеялся, что да, но не спрашивал. Знал, что она не ответит.       — Дай знать, если руки начнут затекать, — предупредила Люмин.       Он улыбнулся:       — Обязательно.       Он не сказал бы ни слова, даже если бы это стоило ему обеих рук. Они договорились, что этой ночью все будет так и только так, как она пожелает. Чайлд был намерен сдержать обещание. Что такое руки по сравнению с ее доверием? Мелочи.       Люмин окинула его долгим ничего не выражающим взглядом. Лицо ее оставалось расслабленным и нечитаемым. По его выражению Чайлд никогда не мог понять, о чем она думает, и это всегда его раздражало.       После паузы Люмин спросила:       — Врешь?       — Тебе? — он театрально вздохнул. — Да я бы никогда!       Она не изменилась в лице, но все поняла. Кивнула, отворачиваясь:       — Врешь. Ну, как знаешь. Я предупредила.       Она отвлеклась на его ноги, будто раздумывала, стоит ли фиксировать еще и их. Мягко коснулась бедер и провела ладонями вниз, до коленей и дальше по икрам к краю армейских сапог. Сквозь ткань брюк он чувствовал успокаивающее тепло ее кожи. Сейчас оно казалось ему вопиюще развратным.       Он сидел, привалившись к спинке кровати, и убеждал себя не двигаться. Приказывал себе терпеливо ждать продолжения. Это была ее ночь. Еще до того, как на его руках закрылись кандалы, он позволил ей раздеть себя почти целиком. Молчал и не шевелился, пока она (к ее чести — быстро и аккуратно) разбиралась со сложным застежками его формы, снимала с него мундир и рубашку, изучала его шрамы пальцами и губами. Он выдержал и не схватил ее за волосы, когда она поцеловала рубец, оставшийся на месте его левого соска, хотя кулаки для этого пришлось сжать с такой силой, что от ногтей на коже должны были остаться синяки в форме полумесяцев. Даже когда она сняла с его головы маску, а с пояса — Глаз Бога, он не сказал ни слова против, несмотря на то, что все в нем вопило в возмущении. Он остался в ее руках бессильным и беззащитным, и в благодарность за это она даже почти улыбнулась. По крайней мере, ему показалось, что ее губы изогнулись в улыбке, когда она накрыла его рот поцелуем.       Он тяжело сопел, мычал, тихо стонал и фыркал, потому что знал, что ей это нравится, потому что верил, что это — та малость, которая ему позволена. Но не больше. Сегодня была ее ночь. Ему нельзя было требовать чего-то для себя, как бы сильно ни хотелось толкнуться бедрами вперед, жадно и требовательно, чтобы она наконец расстегнула его трижды проклятый ремень, и стянула с него штаны вместе с бельем, и...       Терпение никогда не было одной из присущих ему добродетелей.       — Не дрыгайся, — шикнула Люмин.       Чайлд пристыжено замер.       — Что ты задумала? — спросил он, надеясь, что звучит беззаботно. — Я не против, просто интересно.       Жалкие оправдания, но тем не менее — правда. Мысль о том, что ему нравится оставаться в ее руках без Глаз Бога и Порчи маячила где-то на краю сознания. Она казалась опасной, но сейчас это его только забавляло.       Невозможная женщина, пришелица из другого мира, его непобедимая противница, его любовница — сейчас Люмин могла раздавить его в кровавую кашу, но предпочитала стягивать с него сапоги. Он мог только надеяться, что ее это возбуждает так же сильно, как и его.       Люмин задумчиво помычала. Не оборачиваясь, методично расшнуровывая его сапоги, она буднично сказала:       — Ничего особенного. Просто хочу увидеть, какое у тебя лицо, когда ты кончаешь.