Девятый вал

      В целом, все это было не так уж и плохо. Странно, непонятно, немного больно, но терпимо. Где-то даже приятно. Хотелось поправить неудобно лежавший в штанах член, давно уже болезненно твердый, но Люмин сейчас так славно к нему прижималась, что Чайлд опасался шевелиться, чтоб не нарушить негласные правила. Люмин тем временем снова придирчиво проверила крепления его оков. Наверное, боялась, как бы он не вырвался, если припрет. То, что она считала его достаточно сильным, чтобы сломать каменные кандалы и ошейник без Глаза Бога, ему однозначно льстило.       — Руки не затекли? — спросила Люмин, закончив свой осмотр. — Нигде не жмет?       …Ну или не льстило. Это что получается: она, наоборот, принимала его за неженку, который может рассыпаться от такой мелочи? Не из стекла же он сделан.       Чайлд уже хотел огрызнуться, но вместо этого поступил умнее. Жалобно изогнул брови и простонал, подавшись бедрами ей навстречу:       — Вот тут жмет. Так больно, Люмин, просто ужас. — Он широко ощерился, показывая клыки. — Щас расплачусь.       Хотел ее вывести. Пусть бы она схватила его за щеки, заткнула ему поганый рот кляпом (предпочтительно — своим скомканным бельем), дала пощечину, выкрутила сосок, да что угодно сделала бы уже, только перестала кудахтать над его скованными руками.       Люмин так на него взглянула, что Чайлда обсыпало мурашками. Как на полного идиота взглянула, но почему-то ему не стало обидно, просто ощущение было, будто снега за шиворот бросили. Люмин вообще умела так отбривать. Не взглядом, так словом, не словом, так кулаком. Сейчас Чайлд однозначно предпочел бы кулак, но ее разве ж допросишься? Если Люмин упиралась во что-то рогом, сдвинуть ее с места становилось невозможно — это он выучил хорошо.       — Не расплачешься, — ответила она твердо. — Еще рано.       Очередной тупой вопрос («а че, в смысле?») застрял у Чайлда в горле, когда Люмин взялась за его ремень, так что, вместо того чтобы снова выставить себя дураком, Чайлд просто вздохнул с великим облегчением. Ну наконец-то!       — Я думаю, слезы тебе очень к лицу, — тихо, будто просто размышляя вслух, добавила Люмин. Она уже расстегнула его ремень и ширинку, но не спешила доставать член — гладила его очертания, четкие из-за тесноты до такой степени, что даже через ткань можно было отследить, где именно ствол переходил в головку.       В последний раз Чайлд плакал, когда у него еще были молочные зубы, и сейчас был полностью уверен, что полюбоваться на него зареванного Люмин не обломится. Не плакал же он, когда она ломала ему кости в Золотой Палате. Теперь-то с чего мокроту разводить?       — Течешь, — заметила Люмин, коснувшись маленького темного пятна на его белье — там, где головка члена натягивала ткань особенно сильно.       — Да это от тебя осталось, — брыкнулся Чайлд. — Когда ты терлась.       Она не терлась, а если б и текла, то пятно от нее осталось бы не такое и не там, и им обоим это было известно. Чайлд даже сам не знал, зачем принялся возражать.       Люмин почему-то всегда выбирала все не те слова, когда обращалась к нему в постели. «Течешь». Он кто, сука в течке, чтобы это самое?       — Думаешь? Давай проверим, — с энтузиазмом предложила Люмин и деловито зашуршала юбками.       К своему великому сожалению, Чайлд ничего особо не успел рассмотреть под ними, пока она снимала белье. Похожих на панталоны шортов, которые она обычно носила под платьем, на ней сегодня не было. Трусы у нее оказались очень простые — белые, без ленточек или кружавчиков.       Люмин подсела поближе и расправила их перед его лицом, демонстрируя ту часть, которая прижималась к ее промежности. Никаких мокрых пятен там и в помине не было.       — Ну так кто течет, Чайлд?       Он скопировал ее ядовитый тон и ответил верно, но уклончиво:       — Не ты.       Люмин этого оказалось мало. Ей всегда всего было мало, и в этом они с Чайлдом были похожи. Она принялась водить тканью, все еще теплой от тела, по кончику его носа. От белья приятно пахло мылом, чистотой и самой Люмин.       — А кто же тогда течет? — спросила она игриво.       Невыносимая женщина. Проще сразу дать ей то, чего она хочет, чем объяснять, почему нельзя.       — Я! — признал он с театрально-преувеличенной интонацией, будто сознавался во всех своих смертных грехах и военных преступлениях разом. — Я теку. Это ты хотела услышать?       Из-за растянутых перед лицом трусов ему удалось увидеть только самый краешек улыбки Люмин, прежде чем она ловко и быстро натянула белье ему на лицо. Самая пахучая часть, та, которая должна была быть мокрой, но не была, оказалась прижата к его носу и рту.       Люмин отстранилась, и Чайлд наконец увидел ее целиком. Она натурально светилась довольством.       — Тебе идет! Даже больше, чем твоя маска.       Чайлд был уверен, что выглядел нелепо. Наверняка ему стоило разозлиться. Наверное, это было унизительно. Но он не смог ни рассердиться, ни почувствовать стыд, потому что Люмин лучилась от счастья, а ему нравилось делать ее счастливой.       — Ну раз тебе нравится, то я теперь всегда так буду ходить. Весь Тейват содрогнется от ужаса.       Она рассмеялась громко и искренне, и это был второй раз в жизни Чайлда, когда он услышал ее смех. Впервые она рассмеялась при нем из-за шутки своей летающей спутницы. Саму шутку Чайлд забыл моментально, зато запомнил, как на щеках Люмин проступили очаровательные ямочки. Смех у нее был странный — резкий и какой-то лающий, будто она то ли забыла, как правильно смеяться, то ли вообще никогда не умела и это была ее первая неловкая попытка.       Теперь немузыкальный, странный звук ее смеха приласкал Чайлда не хуже, чем могли бы ее руки. На чуть покрасневших щеках Люмин снова показались ямочки. Очаровательно.       Чайлд расслабился и глубоко вдохнул. От ткани пахло чем-то, чему он не мог дать другого названия, кроме как «Люмин». Запах ее, как и смех, был странным — не похожий ни на что, он напоминал все вещи сразу.       — Нравится? — вкрадчиво спросила Люмин, снова сев на него сверху. Придвинулась ближе, так близко, что они почти соприкоснулись животами.       — Хорошо, но мало, — промычал Чайлд, и улыбка Люмин разом погасла, будто ее и не было. Чайлд добавил: — Вот если бы ты встала надо мной на ноги, то мой нос оказался бы ровно там, где надо.       Он откинул голову, насколько позволял тугой ошейник, и высунул язык, пробуксовав им по ткани натянутых на лицо трусов, демонстрируя, как ему точно понравилось бы дышать ее запахом — с лицом, втиснутым между ее теплых ляжек, чтобы нос и рот плотно прижимались к промежности.       Улыбка вернулась на лицо Люмин. Она качнулась вперед, еще ближе, навалилась мягкой грудью ему на грудь и ласково потерлась кончиком носа об его нос, затянутый тканью трусов. Он почувствовал тепло ее дыхания, когда она сказала:       — Вылизывать меня между ног — это привилегия, которую еще надо заслужить.       — И как мне это сделать?       — Для начала, — Люмин обвила его шею руками, — поцелуй меня.       Проще было сказать, чем исполнить. Снять с него трусы — ни его, ни свои — Люмин так и не удосужилась и даже пальцем не пошевелила, чтобы хотя бы отодвинуть ткань, освободив его рот. Просто смотрела расслабленно из-под полуприкрытых век. Улыбалась. Ждала.       Не в привычке Чайлда было пасовать перед трудностями, тем более такими незначительными. Он потянулся к ней, коснулся губами через ткань. Люмин ответила сразу и с большей охотой, чем Чайлд от нее ожидал.       Это было сложно назвать поцелуем в полном смысле слова. Они просто гладили губы друг друга языками через ткань, иногда кусались и беззлобно фыркали. Ткань быстро намокла от общей слюны, дышать через нее стало сложно, но Чайлд не останавливался, пока Люмин сама не отстранилась и сняла с его лица свои трусы. Он снова потянулся к ней, надеясь наконец поцеловать по-настоящему, глубоко и долго, и пососать ее язык, если уж клитор она ему пока не доверяла. Ошейник больно впился в горло, резная спинка кровати, на которой Люмин закрепила его оковы, жалобно скрипнула. Люмин не стала ближе и к поцелую не вернулась — наоборот, отдалилась еще больше, слезла с Чайлда и принялась надевать трусы обратно.       — Не дергайся, — велела она. Из-за пышных юбок платья он опять не смог рассмотреть ничего выше края ее подола. — Кровать сломаешь.       — Да я щас сам сломаюсь, — огрызнулся Чайлд, но дергаться перестал.       Одно утешение — трусы на Люмин теперь, их общими стараниями, были мокрее, чем его собственные. Приятно было думать о том, как его слюна размазывалась по ее половым губам. Он бы, конечно, предпочел смочить их языком напрямую, но выбирать пока не приходилось.       Чайлд нахмурился. Мысль, которая должна была прийти ему в голову гораздо раньше, наконец-то оформилась до конца. Почему трусы на Люмин, собственно, были сухими, когда она их сняла?       — Тебя это не возбуждает? — спросил Чайлд.       Люмин хлопнула глазами со вполне искренним удивлением.       — Что именно?       Он дернул плечами.       — Все это.       — Почему ты так решил?       — Потому что ты, — следующие слова он выделил с нажимом, — не течешь.       Люмин фыркнула.       — Просто я не завожусь с пол-оборота, как некоторые. — Она щелкнула ногтем по его члену — легко, но слишком близко к чувствительной головке и предательскому мокрому пятну, чтобы Чайлд не вздрогнул всем телом от боли и удовольствия пополам. — Поверь, все происходящее мне очень, очень нравится.       Чайлд верил, но услышать подтверждение все равно было приятно. В самом деле, все указывало на то, что Люмин искренне наслаждалась происходящим. За этот короткий вечер она уже улыбалась больше, чем за все время их знакомства. Чайлд привык видеть ее хмурой, уставшей, расстроенной или взбешенной. Привык препираться с ее мелкой летающей подружкой, потому что из самой Люмин обычно и двух слов было не вытянуть. Сегодня же она говорила много, легко и даже не по делу, а по пустякам. Сегодня она смеялась, и на ее щеках проступали милые ямочки.       — И то, как легко ты возбуждаешься, мне тоже нравится. И как ярко краснеешь. Как сильно течешь для меня. Все это просто чудесно. А будет еще лучше, — пообещала Люмин, запуская пальцы за резинку его трусов. — Я хочу увидеть тебя всего, целиком.       Чайлд приподнял бедра, помогая ей стащить с себя брюки вместе с бельем. Не сдержал облегченного вздоха, когда освобожденный от тисков одежды член выпрямился, качнувшись к животу. Люмин тоже вздохнула, но с какой-то другой интонацией. Чайлд вопросительно взглянул на нее, замершую в изножье кровати с его одеждой в руках. Она рассматривала его. Просто стояла и смотрела, как смотрят на живописный закат или искусную картину. Рот ее был приоткрыт, скулы горели румянцем.       Чайлд осклабился. Он, конечно, знал, что красив, но чтобы настолько? Никак не ожидал, что вид его обнаженного тела, крепкого и хорошо сложенного, щедро расцвеченного шрамами, настолько захватит Люмин. Приятный сюрприз.       — Довольна?       — Еще нет, — она тряхнула головой. Отбросила одежду на пол и взялась за его щиколотки, но быстро отпустила, словно передумала. Ладони у нее были влажными от пота, и это тоже оказалось приятно. По крайней мере, это значило, что не одному Чайлду было жарко. Может, и между ног у нее стало наконец мокро не только из-за обслюнявленных им трусов? Ему не терпелось проверить. — Раздвинь ноги.       Было что-то особенно волнующее в том, что Люмин не развела их силой, а просто просила, чтобы он сделал это сам. Чайлд подчинился, немного разбросав ноги в стороны. Люмин, как всегда, оказалось мало.       — Шире, — велела она. — Когда я сказала, что хочу увидеть тебя целиком, я имела в виду целиком, Чайлд. Раздвинь ноги шире и согни их в коленях.       Она говорила, не повышая голоса, ровным, спокойным тоном, но Чайлд хорошо слышал, что ее голос немного дрожал, и слова выходили шипящими, будто Люмин едва хватало на них воздуха.       — Не отводи взгляд. Смотри на меня. Ноги шире. Хорошо. Пятки ближе к ягодицам. Молодец. Еще ближе. Вот так хватит. Умница.       Люмин, не скупясь, хвалила его за каждое движение, и от этого у Чайлда кровь закипала в жилах. До сегодняшнего дня он и сам не знал, как сильно ему не хватало похвалы Люмин. Добрых слов, ласковых жестов, улыбки и взгляда, в котором ясно читалось обожание, а не раздражение или смутная неприязнь. Да даже ее бесконечные вопросы о том, удобно ли ему, он тоже ценил, брыкаясь больше для вида. Это ведь значило, что она за него волновалась.       Новые оковы, шурша, легли ему на кожу, обхватив икры и бедра. Теперь он не смог бы ни разогнуть, ни свести ноги.       — Не слишком туго? Не больно, не жмет?       Чайлд покачал головой. Туго было только в паху от прилившей крови. В остальном было просто стыдно оставаться в такой открытой позе, в которой все было на виду. Он поджал ягодицы в глупой, бессмысленной попытке закрыться хоть как-то. Люмин заметила и улыбнулась. Она все еще выглядела… ну, мечтательно, что ли. Глазела на него так пристально, будто ничего лучше в жизни не видела. Подтверждая его мысли, она вздохнула:       — До чего же ты красивый!..       Чайлд фыркнул. Вот таким он ей нравился, значит? Голым, скованным и беззащитным, с расшиперенными ногами, будто он не великий Одиннадцатый Предвестник Фатуи, а роженица в схватках?       Только радоваться и оставалось, что себя со стороны он видеть не мог.       Стоило ему подумать об этом, как Люмин сказала:       — Не веришь? Смотри.       Она подкатила к кровати какую-то высокую штуку, стоявшую раньше в углу и занавешенную простыней. Когда Люмин только привела Чайлда сюда, он обратил на штуку не больше внимания, чем на всю другую дешевую мебель в номере. Зря. Если б проверил, может, и избежал бы унижения. Выкинул бы штуку в окошко и всего делов.       Люмин сдернула ткань. Штука, как и боялся Чайлд, оказалась ростовым зеркалом.       Первые пару секунд он даже не подумал отвернуться. Мозг просто отказывался регистрировать отражение в зеркале как что-то, относящееся к самому Чайлду. Это не могло быть его отражение. Он не такой. У него не бывает такого растерянного, загнанного выражения лица. Он никогда не краснеет так сильно, что стыдливая краска заливает не только лицо, но и шею, и грудь. Он, в конце концов, не настолько глуп, чтобы дать сковать себя по рукам и ногам!       Когда он зажмурился, Люмин разочаровано цыкнула:       — Совсем ты себя не ценишь.       Неправда. Чайлд ценил себя настолько, что заслужил репутацию человека самовлюбленного и эгоистичного. Но он ценил свою силу и выносливость, готовность идти по головам и мириться с неизбежностью зла. А мужчина в зеркале не выглядел ни сильным, ни жестоким. За что его было ценить? Ну, за большой член разве что…       Краем глаза он увидел, как Люмин медленно провела кончиком пальца по лицу Чайлда в отражении зеркала, по его груди и животу. Улыбаясь, погладила торчащий член. Вот и что ей мешало то же самое сделать с настоящим, а не зеркальным?       — Ну и ладно, — сказала она его отражению. — Тогда я буду ценить тебя за двоих.       К превеликому облегчению Чайлда, с этими словами она наконец отлипла от его зеркальной копии и вернулась в кровать. Зеркало, впрочем, осталось на месте, так что теперь Чайлд всегда видел свое отражение и мог в полной мере оценить, насколько глупое у него делалось лицо, когда он смотрел на Люмин. Будто у деревенского дурачка, который принял отражение звезды в колодце за настоящее светило и уже строит планы, как поймать ее и сделать своей. Эту поймаешь, как же. Держи карман шире.       Люмин удобно устроилась между его широко расставленных ног, облокотившись о его согнутое колено так по-хозяйски, будто оно там специально для нее стояло. Чайлд мог бы, наверное, выдернуть ногу из-под ее плеча, но для этого ему пришлось бы извиваться всем телом, как придавленному червяку. Он не стал.       Люмин погладила его по животу, обводя пальцем контур прижатого к нему члена, но не касаясь его. Там, где с головки на живот натекла смазка, кожа влажно блестела. Этого места Люмин тоже избегала.       — Ты когда-нибудь пробовал себя на вкус? — спросила она задумчиво.       Странный вопрос застал Чайлда врасплох. Он нахмурился.       — Конечно нет.       — «Конечно»? — повторила Люмин таким тоном, будто ответ чем-то ее оскорбил.       Чайлд поерзал. Он не понимал, к чему она вела, и это его нервировало.       — Зачем мне это?       Люмин все-таки взяла его член в руку. Ладонь у нее была горячей и потной и сжалась вокруг ствола ровно с такой силой, как Чайлду хотелось. Он прикрыл глаза от удовольствия, не вдумываясь особо в слова Люмин:       — Как зачем? Чтобы знать, что испытывают твои партнеры, когда тебе отсасывают. Иначе откуда тебе знать, приятно ли им? Вдруг ты мерзкий на вкус? Вдруг твой член на вкус такой отвратительный, что от него тошнит?       Это были вроде как не прямые оскорбления, она же только предполагала. Но жалили они все равно обидно и больно. Нормальный у него член на вкус. Никто не жаловался.       Чайлд бы так Люмин и сказал, если б она хоть на секунду перестала ему надрачивать. В отличие от холодного голоса и злых слов, пальцы ее были ласковы и касались его деликатно и медленно. С ним можно было и пожестче, но говорить Люмин он об этом не стал, побоявшись, что их определение «жесткого» может быть слишком разным. Да и так хорошо было. Даже очень хорошо, так хорошо, что хотелось сосредоточиться только на этих ощущениях, а не обидных словах Люмин. «Мерзкий на вкус». Придумала тоже. И вообще, если ей так интересно, сама бы взяла и…       — Попробуй, — вывел его из транса ее голос.       Люмин отпустила его член, и Чайлд запоздало понял, почему. Она добилась того, чтобы на головке выступила крупная капля смазки, собрала ее на палец и протянула к его рту. Опять двадцать пять. Чайлд спросил бы, не шутит ли она, но и так знал, что не шутит. Люмин никогда не шутила.       Лицо ее снова стало невыразительно застывшим, улыбка на него так и не вернулась, но щеки все еще горели румянцем. Ей так нравилось заставлять его сосать пальцы? Ладно.       Чайлд высунул язык и осторожно слизнул смазку. Вкус был резким, соленым едва не до горечи, но Чайлд не позволил себе поморщиться. Помычал, мусоля во рту солоноватую слюну, будто дегустировал дорогое вино. Люмин наблюдала за ним с живым интересом. Он демонстративно сглотнул и облизнулся.       — Вкусно.       — Врешь.       Чайлд беззаботно пожал плечами. Точнее, попытался, но оковы дали только коротко дернуться.       — Сама попробуй.       Если бы она снова подрочила ему, чтобы выцедить больше смазки, это бы компенсировало унижение с дегустацией. Или просто облизала бы его член. Вот это было бы просто роскошно.       Вместо этого Люмин поцеловала его в губы. Все мысли о дрочке и минете моментально вылетели у Чайлда из головы. Целоваться было приятней. Целоваться было просто восхитительно, особенно когда Люмин так властно перехватывала контроль над поцелуем и посасывала его язык. Если бы она при этом продолжала сжимать его член, он бы точно позорно кончил.       Люмин, как обычно, отстранилась первой и слишком рано. Ее миловидное лицо скорчилось в гримасе отвращения. Отвернувшись, она сплюнула на пол. Чайлд вздрогнул.       — Да ладно тебе, — промямлил он севшим голосом. — Так плохо?       Ему не с чем было сравнивать. Вдруг его смазка правда была омерзительной? Самой омерзительной на свете, судя по тому, как Люмин сморщилась от одних остатков ее вкуса.       — Ужас… — начала Люмин, брезгливо задрав верхнюю губу, но вдруг осеклась. Совсем другим тоном она воскликнула: — Чайлд, нет! Я не серьезно! Ну ты чего?..       — А ты чего? — буркнул он, избегая смотреть ей в глаза. Что такого она увидела в его лице, что сразу сбросила маску? Она как будто всерьез за него испугалась.       — Я просто хотела тебя поддеть, потому что ты очень мило запинаешься и краснеешь, когда тебе стыдно! Я не хотела тебя обидеть. — Она села перед ним прямо и взяла его лицо в ладони, воркуя: — Твой член не мерзкий. Он очень аппетитный и красивый, ты весь красивый, самый красивый с самым красивым членом! Честно!       Пришлось прикусить щеку, чтобы улыбкой не выдать, как сильно ему нравилось, когда она нахваливала его член. Чайлд притворился безутешным:       — Докажи... Возьми его в рот.       — На понт меня берешь? Умный какой. — Люмин потрепала его за щеки и отпустила. — Напомню, что ты не в том положении, чтобы требовать.       Это было правдой. Он обещал, что сегодня все будет так, как она захочет, и все еще был намерен сдержать слово. Ну, схитрил немножко, чего такого… Все равно не сработало.       — Но это не значит, что тебе надо терпеть через силу! Если тебе еще что-то не нравится, так и скажи, — предупредила Люмин серьезно. — Словами через рот скажи. Я не умею читать мысли.       Иногда он в этом сомневался. Слишком часто она вела себя так, будто видела его насквозь.       — Фотографировать тебя нельзя. От оскорблений ты... не в восторге. Понятно-принято. Что-то еще тебе не нравится?       Вместо ответа Чайлд красноречиво перевел взгляд с ее лица на свой член и обратно. Стояло у него все еще колом. Похоже это было на то, что ему чего-то не нравилось?       Люмин закатила глаза.       — Если бы я хотела ориентироваться только по твоему стояку, то заткнула бы тебе рот кляпом.       Член предательски дернулся. Перспектива остаться с заткнутым ртом нравилась Чайлду гораздо больше, чем он готов был признать. Люмин это тоже заметила. Она недобро прищурилась, провела руками от его коленей вниз, размазав собственный пот по его бедрам. С силой сжала ляжки.       — Хочешь мне в чем-то признаться, Чайлд?       Он хотел и именно поэтому не стал. Крепко сжал зубы. Боялся, как бы вместо «да, давай, ура, заткни мне рот своими трусами, надеюсь, они уже насквозь мокрые» не вырвалось тупое «я люблю тебя».       Люмин склонилась к нему, ласково боднула в лоб.       — Чего ты хочешь, Чайлд?       — Всего, — выдохнул он, — и сразу. Делай что хочешь. Мне все нравится.       Стоило Чайлду наконец-то выплюнуть эти слова, как он понял, что это правда. Все, что делала с ним Люмин, ему нравилось. Нравилось сдаваться ей на милость, краснеть от стыда и переступать этот стыд, краснея еще больше. Все это было приятно, потому что происходило по воле Люмин и для Люмин. Ему бы понравилось, даже если б она на него наступила. Если б плюнула ему в рот, если б прижгла его каленым железом, если б ткнула его мордой в подушку и отходила ремнем по голой жопе так крепко, что он еще несколько дней сидеть бы не смог. Может быть, он даже хотел этого. Пока не решил и точно не решился бы просить об этом Люмин. Но сделай она так сама — не стал бы ее останавливать.       Ничего из этого он не сказал вслух. Не смог бы, даже если бы захотел — горло сжало, будто он готов был заплакать. Люмин, к счастью, не стала давить.       — Спасибо. — Она коротко поцеловала его в щеку. — Потерпи еще немного. Я почти закончила тебя украшать.       Чайлд слабо кивнул. Он не знал, что это значит, но ответ не заставил себя долго ждать.       Он зашипел от приятной, резкой боли, когда Люмин сжала его сосок и создала поверх него небольшую каменную клипсу. Следом за ее пальцами от клипсы потянулись мелкие бусины. Сперва Чайлд решил, что они просто для красоты, но стоило Люмин отпустить свежесозданную нитку бус, как он понял, что функция у них вовсе не декоративная.       — Слишком? — спросила Люмин. — Могу убрать пару бусинок.       Чайлд прислушался к себе, тяжело дыша. Бусины тянули сосок вниз, как маленькие гири. Больно. Приятно.       — Не надо. Так… хорошо.       Этим он заслужил новый поцелуй в щеку. И еще один, когда громко застонал, стоило Люмин взяться за его член. За это она его даже похвалила вслух:       — Ты очень красиво стонешь. Мне нравится тебя слышать. Не сдерживайся.       Чайлд не был уверен, что смог бы сдерживаться, даже если бы попытался. Может, если бы Люмин приказала? Может. Сейчас ему казалось, что ослушаться ее у него бы не вышло просто физически.       Он вздрогнул, когда по горячей, нежной плоти под головкой расстелилась узкая полоса холодного камня. Бусы на клипсе вздрогнули вместе с ним и качнулись, вызывая новые — короткие и сладкие — уколы боли.       — Слишком туго? — взволновано спросила Люмин.       — Нет, — поспешно ответил Чайлд. Давление было приятным, терять его совсем не хотелось. — Просто холодно.       — Сейчас согреем.       Люмин накрыла головку его члена обеими ладонями, сложив их горсткой. Выглядело это ужасно трогательно — таким жестом прячут в ладонях светлячков, чтобы и не дать насекомым улететь, и не помять случайно хлипкие тельца. Каменное кольцо быстро согрелось. Когда Люмин убрала руки, Чайлд увидел его: шириной оно было где-то с палец Люмин, а толщиной — как папиросная бумага. Хрупким оно не выглядело. Обхватывало член плотно, но не настолько, чтобы ранить. Ювелирная работа. Интересно, на чем Люмин практиковалась создавать такие украшения? Или на ком?.. Чувство ревности накатило быстро и зло, вспыхнуло в груди ярче инадзумских фейерверков. Это тоже было больно. И тоже приятно.       Люмин тем временем создала второе кольцо у основания члена.       — Туже, — предупредил Чайлд.       — Уверен?       Он ухмыльнулся.       — Если не хочешь, чтобы я кончил раньше времени, то сделай туже.       Люмин даже бровью не повела, но кольцо согласно затянулось туже. Третье пережало мошонку прямо над яйцами, из-за чего морщинистая кожа на них сильно натянулась. Чайлд мысленно прикинул, сколько сможет все это терпеть и пришел к амбициозному выводу: «сколько Люмин будет угодно».       Она выпрямилась и довольно выдохнула:       — Готово!       Чайлд улыбнулся. А как было не улыбнуться, когда Люмин выглядела такой счастливой и взволнованной, оглядывая свою работу? Она совсем раскраснелась и заметно взмокла. Дыхание ее стало неглубоким и частым. На горящих румянцем щеках от улыбки опять проступили чудесные ямочки. Хотелось их поцеловать.       — И что теперь? — спросил он, очень стараясь, чтобы голос от возбуждения не дрожал. Не получилось.       Люмин ласково погладила его по внутренним сторонам бедер, там, где кожа была безволосой и нежной. Улыбка ее из доброй стала лукавой.       — А теперь — трепещи.       Вот это пафос! Чайлд фыркнул. То есть, собрался фыркнуть. Уже набрал в грудь воздуха, но подавился им, потому что Люмин, как выяснилось, обращалась не к нему.       Она приказывала кольцам. И те подчинились.