Маленькая история

Когда Ушиджима, немного уставший и довольный, идёт с тренировки, то заглядывает на площадку неподалёку от своего дома. Детскую, какой она задумывалась изначально, но с натянутой в одном углу сеткой и баскетбольным кольцом — садистским изобретением — на одной из сторон. Достаёт из спортивной сумки мяч — права лучшего игрока дают многое, перешагивает через невысокую серую оградку. Кладёт вещи с курткой на ближайшую скамейку, и только тогда замечает посетителя. Высокий тощий парень болезненного вида, сидящий в позе лотоса прямо на асфальте и залипающий в телефон. Слишком близко к сетке. — Ты мешаешь. Мейкочи поднимает взгляд, странно ведь, сидел так час и не мешал никому, а тут появился кто-то и заявляет, что он, обосновавшийся максимально компактно, мешает. Кто-то, впрочем, высокий, рослый, с хмурым взглядом. — Тогда уйди, если я мешаю, сместись влево, ну, а если тебе так уж приспичило играть справа, то поменяйся сторонами. Ну, а если ты сюда ради баскетбольного кольца, то поздравляю — или сочувствую — ты мазохист. Молчит некоторое время, обдумывает, немного злится, прогоняя в голове прокуренный голос наглого школьника, тянущего максимум на второгодку старшей. И признаёт, как данность, что решение повесить баскетбольное кольцо с одной стороны не снимаемой сетки неудачное не для него одного. — И ещё момент, незнакомец-сан, ты будешь мяч в сетку кидать? Потому что стен здесь я не вижу. Можно, конечно, воспользоваться помощью этих палочек, на которых держится кольцо, но я не думаю, что эти две калеки её окажут. Мейкочи откладывает телефон, поднимает голову, кто-то вот-вот начнёт свистеть от кипения. А ему самому, кстати, стоило бы уже похоронить привычку много болтать в раздраженном состоянии. — Не твоё дело, что я буду делать с мячом. И вообще, я просто сказал тебе встать и не мешать мне. Или ты меня не понял? Злость пробирается под футболку холодным ветром, гонит в теле кровь и заставляет сжимать пальцы на жесткой резине. Вакатоши ждёт, смотрит и ждёт, полностью уверенный в том, что место освободят. — Понял, конечно, понял, но ты же не настолько большой, чтобы занимать всё поле, незнакомец-сан. Мейкочи говорит, и встаёт, отряхиваясь. Каким бы раздражительным и правым он ни был, получить по лицу совсем не хочется, а судя по суровому взгляду и резким подёргиваниям мощных пальцев, от этого остаётся почти что шаг. Проходит и садится с ногами на скамейку, рядом с кипой вещей, которые осматривает, впрочем, безо всякого интереса. В этом районе несколько школ, и нет ничего удивительного в том, что ученики разных встретились на нейтральной территории. Замечает ярое неодобрение. — С этой скамейки мне тоже уйти? — Сиди, но ничего не трогай. — Благодарю. Ушиджима цокает, но только поводит плечами. В конце концов, своего добился. Теперь можно поиграть спокойно, хоть и в напряжении от нахождения столь непонравившейся фигуры позади. — Если что-нибудь украдёшь, я сломаю тебе пальцы, имей в виду. Мейкочи фыркает, утыкаясь в телефон. Он сидит почти на самом краю, а полы бело-фиолетовой куртки всё равно касаются джинс. У обладателя таковой попробуй что-нибудь укради на открытой, почти незнакомой местности, ага. — Понял? — Понял. Бросай уже, игрок. Вздыхает, собираясь с мыслями. Воображает поле тренировочного клуба и подаёт, как умеет, быстро и сильно, отточено. Затем с другой стороны, немного неровно, потому что отвлёкся на тихий мат из уст дёрнувшего ногой второгодки. Мяч чуть ли не попадает в колено, но, не коснувшись, летит через ограду. — Аут. Улыбается Мейкочи едко, вновь проигрывает очередной раунд, и убирает ногу на место, когда её грубо задевают мощным бедром. Отмечает, что смотреть на подачи, казалось бы, обычные, но с таким запалом и сопровождаемые почти астральным огоньком в ледяных глазах, куда интереснее. И завораживающе, по-своему, и немного опасно. А ещё, почему-то, вдохновляюще. — Ещё раз выставишь свою ногу, я в неё ударю. — Мне это уже стало предельно ясно, прямолинейный игрок, ещё до предупреждения. Вакатоши втягивает воздух через нос. Медленно и шумно, успокаиваясь. Парень, которого он ловит периферическим зрением, напоминает Сатори, внешне и характером, но если у Тендо есть и талант, и умение, и его зачастую приятно слушать, то вот этого бесящего человека хочется послать куда подальше. И это желание подавляется с большим трудом. — Ты классно играешь, кстати. Состоишь в волейбольном клубе? — Да. — Ну, это было очевидно. А ты только подачи отрабатывать будешь? — Не вижу места, где отрабатывать приёмы. — И человека, видимо, тоже не видишь. — Только не говори, что имеешь в виду себя. — А если и имею, что тогда? — А то, что, судя по твоим внешним данным, горазд ты только плести языком. — Я ещё и прыгаю довольно неплохо. — Даже если и так, подаёшь ты слабо. — Разве важна сила, а не само наличие? — Да, лучше сильная подача, нормальная хотя бы, чем мяч в сетке три из пяти раз. Мейкочи кривится, сдерживается, чтобы не ругнуться, высокомерный ублюдок, а потом вспоминает, как выглядит и расслабляется, начиная новую попытку пройти этот лёгкий уровень, с таким бы он и сам не стал играть. Маячит мяч, двухцветное пятно футболки, Мейкочи опускает ногу на асфальт, привыкший периодически — награда за победу — наблюдать за мастерской подачей. С такой силой, тот, вероятно, лучший игрок, другого и быть не может. — Эй. — Да? — Ты говорил, что можешь помочь с приёмами. — За короткое же время опустилась твоя планка, раз ты согласен на два из пяти. — Не язви, раздражаешь. У Вакатоши кровь горит в жилах, мышцы ног мягко ноют и кожа на ладонях приятно пульсирует. Он внимательно наблюдает за тем, как второгодка снимает куртку, оставаясь в футболке на пару размеров больше, как подходит, разминаясь на ходу. Улыбается, встречаясь с тем глазами и, прыгая, подаёт. Прыжки у того неожиданно высокие, для его телосложения, зато подачи выходят из рук вон плохо. Сначала в полоску сетки, а затем едва её пересекая. Лишь в третий раз получается более менее нормально. Но полнейший провал в блоках, до смешного нелепый. И, чёрт возьми, Ушиджиму это безмерно раздражает. А Мейкочи и не пытается исправиться. Знает потому что, что не получится. Игрок оказывается слишком классным при ближайшем рассмотрении, а его одухотворенность от занятий любимым делом просто поражает, так, что смотреть на него намного приятнее, подавать ему намного приятнее, а вот принимать не получается. Не столько из-за сильной — для Мейкочи — подачи, сколько из-за засматриваний на точёные движения, обостренные аурой полнейшего наслаждения от игры. Какую не прочувствуешь, а то и не заметишь, при просмотре матчей, какую надо ощутить рядом, в метре от себя и невольно проникнуться её колоссальными мощью и влиянием. — Спасибо… за игру. Говорит Ушиджима на автомате, вешая сумку на плечо, и уходит домой. — Ага, обращайся. Также машинально говорит Мейкочи, вновь погружаясь в телефон на холодном асфальте. Усталый, но счастливый.

***

— Тебя зовут Ушивака Вакатоши. — УшиДЖИМА Вакатоши. — Мейкочи Сунтаро. Опять всё так же, как и было позавчера. Расслабляющая после клубная отработка подачи, напрягающая фигура в одежде на размеры больше, у самой сетки в телефоне, вещи на скамейке. Ушиджима ухмыляется уголками губ. — Уйди на скамейку. Мешаешь. — Ты можешь играть на другой стороне сетки, Ушиджима. Кстати, кто дал тебе такое глупое прозвище? Оно не выглядит, как нечто, придуманное грозными волейбольными соперниками. — Не суди всех волейбольных игроков по мне. — Ага, бывают и другие? Других комплекций, взглядов на жизнь, характеров? — Абсолютно точно. Мне долго ждать? — Иду-иду, Ушивака-сан. — Не беси меня ещё больше, Сунтаро. — Понял, не дурак. Мейкочи на этот раз не играет, а просто смотрит. В телефон можно позалипать и дома, тогда как ментально ощутить всю мощь подач можно только здесь, наблюдая и впитывая. Вот он и наблюдает, первую десятку, вторую, во время третьей же идёт подавать сам, потому что позвали не терпящим возражений взглядом. — Хоть подавать научился. Улыбается легко Вакатоши, взбудораженный, если не возбуждённый. Бьёт в прыжке по мячу, со всей силы, забывшись, смотрит немного обеспокоено на кувыркнувшегося второгодку. Долговязого и вроде бы целого, счастливого донельзя, прыгающего и бьющего точно, быстро, мимо правого плеча. — Отлично! Мейкочи радуется, как ребенок радуется, и дышит часто, упирая саднящие руки в бока. Голова немного кружится после после -чего-черт-возьми-да-самого-настоящего-приёма, и саднят локти. Но это ничего по сравнению с тем, как внутри всё горит, сжигает буквально изнутри, и в этот костёр дровишек прибавляет сходивший за мячом Вакатоши. Впервые, чёрт возьми, сходивший! — Неплохо. Поправляет Ушиджима. Подача была обычной, из разряда тех, что он мог с лёгкостью принять, если бы не отвлёкся на горящие восторгом глаза и быструю собранность, ту, что встречается в основном только у игроков в волейбол или баскетбол. Подаёт с задней линии — меткой служат столбы баскетбольного кольца — успевает подойти к сетке, пока мяч несут обратно. — Ага, да, конечно. Сказал бы сразу дерьмово, прямолинейный-игрок-сан, средненько, конечно, но дерьмово — для таких, как я, особенно. неплохо слишком сложное слово, оно имеет несколько значений, знаете л… — Хватит, подавай уже. Мейкочи послушно подбрасывает мяч, вытянув руки, вложив в удар — остановленный — всю свою силу, поднимает почти у самой сетки, подаёт уже в прыжке. Слабом, невысоком. Неплохо слишком сложное слово, ему-то это точно известно. Ведь им прикрывают всё — и дерьмо, пытаясь зальстить до смерти, и идеал, к которому нет терпения стремиться, зато навалом желчной зависти, и мысли типа случай вышел единичным, не пытайся повторить, губящим твои стремления на корню, и бытовое не хочу разбираться в твоих словах. Очень редко, когда оно имеет настоящий вес, не разбавленный другим смыслом, а является тем, чем и является. И ему кажется, по навыкам чтения людей, что вариант Ушиджимы точно не последний. — Я пас, Ушиджима. Устал. Кривит губы, закатывает глаза. Больной на вид, больным и является, что еще сказать. Слабым, сдающимся после правды, не приукрашенной нисколько, не собирающимся — или не могущим — доказать, что он чего-то стоит, что не надо списывать его со счетов. Банальным трусом, которые зачастую таковы во всём. — Тогда уйди с площадки, не мозоль глаза. — Ещё чего. Раз я мешаю одним своим присутствием, то ищи другую площадку. Потому что я, чёрт возьми, здесь отдыхаю, и имею на это полное право! — Не путай отдых с моральным ублажением, Сунтаро. — Что ты сейчас сказал, Ушивака? — Повторять не буду, что слышал, то и сказал. — Тогда давай так. Какого чёрта ты говоришь мне, что я делаю? Думаешь, рубишь правду-матку? Такой правильный, всё знающий Ушивака, который наверняка думает трус, слабак, да ещё и истеричка, что устраивает скандалы на пустом месте, смелый герой, который преодолевает все препятствия. — Сунтаро… — Что, заткнуться? Не начинать? Молчать в тряпочку, чтобы ты ненароком не ударил? Или не хвалить его величество Знающего Человеческую Душу? Ушиджима, не суди, пожалуйста, людей по себе или как ты там привык. Мейкочи на взводе, чувствует подсознанием, дрогнувшими пальцами, мыслью о том, что кинуть телефон в этот пылающий шкаф — идея очень даже хорошая. Мейкочи поджимает губы и жмурится. — Иногда, Ушиджима, встречаются люди — те же трусы, по сути — что сломались, сами или с чьей-то помощью. Которым страшно до безумия начинать что-то новое, чёрт возьми, быть в чём-то успешным. Их пугает сама мысль о повторе ситуации, когда, достигший хоть чего-то, ты этого лишался, почти всегда — грубо, сурово, без всяких церемоний и переговоров. Они боятся сделать следующий шаг, в сторону или куда-либо ещё, и поэтому живут воспоминаниями, хорошими, воспоминаниями до, а между собой и тем, что эти хорошие моменты разрушило, строят стену, плотную. Пробить, однако, которую порой может лишь одно, чёрт возьми, слово, что послужит началом грёбаной лавины негативных эмоций и боли, с которой ты больше никогда не хотел встречаться лицом к лицу. Вакатоши молчит, пристыженный, смотрит на мяч и молчит. не суди книгу по обложке, говорил однажды Тендо, вот я, например, по внешнему виду не скажешь, что отличный блокирующий и вообще добрый малый, ведь правда? правда подтверждал после недолгой паузы он, и отметил себе, что книгу по обложке судить можно, но делать окончательные выводы — не стоит. — Идём. — Куда? — Неподалёку есть кафе, а я страшно проголодался. — Я на мели. — Вставай на ноги и иди в кафе, заодно расскажешь мне, если захочешь, что с тобой приключилось.

***

— На скамейку. — А где здравствуйте? Или хотя бы привет? — Поздороваюсь с тобой в больнице, когда будешь лечить простатит. — А что же там будешь делать? — Проходить ежегодный осмотр. Мейкочи, нехотя, поднимается. Хоть на разминку не отправляют, как вчера, и нормально. Всё также втыкает в телефон, привыкнув и к летящему мячу, и к прыгающей спине, и к ауре, которая за две недели почти ежедневных встреч перестаёт вдохновлять. И к своему выходу через пять-десять минут тоже привыкает, успевая дописать сообщение — обязательно с пугающей точкой в конце, и снять куртку. Не успевает только нажать кнопку блокировки, и промахивается — чёрт.возьми.на.зло. я знала, что вкусы у тебя так себе, но чтобы неожиданно с моими совпали… Вакатоши не обращает внимания. И на голосовое, и на ясную панику — непонятно, чем вызванную. Иметь девушку — нормально — пусть для Сунтаро и несколько удивительно. не суди книгу по обложке, помнишь, тем более, что книгу ты неожиданно начал читать, и тебе она вроде как понравилась Поворачивает голову, разминая шею, выбрасывая из головы ненужные мысли. Тренировка во главе угла, и активно тащит за собой умелого атакующего и полного блокирующего профана. — Ну, я готов. — Заметно. — Не язви, раздражаешь. Мейкочи тихо смеётся. Проходит на позицию и подаёт, очень радостный первой и сразу успешной атаке. Наблюдает за Вакатоши и встаёт на место блокирующего. — Ты можешь рассчитывать время прыжка или нет? Спрашивает, немного раздраженный одними и теми же — фатальными — ошибками, принимает мяч сам и опять пробивает в воздухе. Сунтаро в прыжках хорош, но в расчетах немного не достаёт. Скорости реакции не хватает. — Могу, если постараюсь. Но, объясни мне, зачем? В баскетбол я больше, как ты знаешь, играть не планирую, в волейбол тем более. Мне мои предплечья, чёрт возьми, дороги. Так зачем мне учиться блокировать мяч? — Чтобы не проигрывать мне всухую на своей стороне. — Настолько мелкомасштабным проигрышам меня не сломать, Ушиджима. Это ведь не межшкольные, а тренировка. Ну, своеобразная. — Даже в такой своеобразной тренировке победа приятна. Подумай об этом на досуге. — Хорошо, подумаю. Подача, неудачный блок, подача, неудачный блок, неудачная подача, приём с последующим падением и ушибленными локтями с предплечьями, неудачная подача с недолётом, опоздавший блок, перекур без сигарет. — Ещё будешь играть? — Наверное, нет. Устал. Эти три приёма были чертовски выматывающими. Ушиджима улыбается уголками губ, пьёт воду большими глотками, возобновляет тренировку подач. Как всегда сильно, отточено, привычно и успешно не залетая в ауты. Три из пяти случаев. Кожа на руке краснеет больше, в куртке становится жарко, без куртки — холодно. Смотрит на скамейку, закатывает глаза и хмурится. — Оденься. — Нет, мне и так нормально. Я, в отличие от тебя, не особо вспотел. — Ветер прохладный. — Именно поэтому и не одеваюсь. Мейкочи залипает в телефон, быстро стучит по клавиатуре и буквально млеет от ветерка, треплющего рукава футболки и приятно охлаждающего руки и тело. К игре Вакатоши привыкаешь быстро, особенно, если играешь с ним вместе, и следить за ней становится малость скучно, так, что предпочтение отдаётся игрушке, скачанной давным-давно и дождавшейся своего часа. И домой уходить не хочется — пока ты на улице, ты не обременен домашними делами, хлопотами, заданиями, которые надо непременно сдать к завтрашнему дню, ты свободен, как птица в полёте, и наслаждаешься долгожданной погодой, когда уже не мороз, но ещё и не жара. Любимой погодой. — Заболеешь, пеняй на себя. Я и на метр тебя к этой площадке не пущу. — Найду другую, делов-то. Вакатоши как-то показательно застёгивает куртку, убирает мяч и уходит с площадки первый, дел дома по горло, а смотреть на потенциального больного совсем не хочется.

***

— Места отличные, что я говорил! Слышит Вакатоши, поднимает голову. Прокуренный голос принадлежит мужчине лет сорока, а не третьегодке старшей школы, который в компании своей семьи занимает места согласно купленным билетам. Вакатоши отводит взгляд, вытирает шею полотенцем. Первый сет они с лёгкостью — 17:28 — взяли, и вот-вот начнётся второй, который тренер воодушевленно предлагает провести в таком же темпе, быстром и ошеломляющем Сатори рядом вертит головой, коренясь набок. — Ты какой-то не такой, Ушиджима-кун. Задумчивый больно. как всегда Произносит кто-то из команды, и Вакатоши успевает только посмотреть на них, свисток объявляет начало второго сета, неспешного и ленивого, с уставшими, напуганными, а оттого постоянно ошибающимися соперниками. — Хэй, смотри, какой-то парень смотрит на тебя, Ушиджима-кун! Отмечает Тендо в паре свободных секунд, спокойный и фривольный, пугающий соперников одним своим видом. Вакатоши смотрит на трибуны. Сунтаро стоит, опираясь на перила, осматривает всех в команде поочерёдно и перешёптывается о чём-то со стоящими рядом. — А, я ошибся. Он на всех наших смотрит. Нравимся, наверное. Тендо радуется и с лёгкостью блокирует, ухмыляясь своим сумбурным, ведомым исключительно ему, мыслям. После матча, окончившимся с разгромным 04:26, Вакатоши, переодевшийся, выходит на улицу. Грудь изнутри греет победа, пусть и лёгкая, снаружи — яркое солнце, слепящее глаза. Позади слышатся топот и крик умирающего зверя. — Ушиджи-и-има! Это было классно, вы, чёрт возьми, такие крутые, умелые игроки. А твои подачи это вообще что-то! И как вы разъе… — Сунтаро, не увлекайся. — Прости, вы и правда, здорово сыграли! Сильно устал? — Не особо. Бывали игры и посерьёзнее, с настоящими, серьёзными противниками. — Ну, знаешь ли, они тоже были не лыком шиты. Особенно их финтовой парень, чудо, а не игрок. — Ты же не был на первом сете. — Мне рассказывали, да и во втором сете он принёс целых два очка! — Не целых, а всего два. По сравнению, с четырнадцатью моими. — Да-да, точно, ты же у нас герой! Почти в одиночку вынес два раунда! — Сета. — Ничего не меняет. Даже представить не могу, как тобой гордятся команда и болельщики! Это же надо. Атаковать, атаковать, атаковать, атаковать, атако…вать. Ладно, прости, просто не могу сдержать бурю эмоций! Удивительно, кстати, что с такой силой подач, ты не разнёс ту оградку, ну, на площадке! Мейкочи чувствует, что буквально задыхается от восторга. Ещё бы, наблюдать за тем, как команду разносят в пух и прах, разносят профессионально и красиво, источая при этом опасную концентрацию ауры, одно удовольствие. Орать во всё горло при особенно охренительных атаках — наслаждение, смотреть на бело-фиолетовую команду профессионалов — просто вау. Одно сплошное вау. Ну и вишенкой на торте служат эмоции безэмоционального кэпа, который выглядит расслабленнее обычного, радостнее обычного, людимее обычного, и, плюсом, говорит с большей охотой. И, конечно, запросы на лесть, прекрасные в своей лажовой обёртке «дополнения к фактам», тоже клёвые. Помогающие понять, приземлять, сравнивать. — Эй! Можешь мне не верить, но я вспомнил это место и то, что рядом есть кафе, где готовят рис Хаяси. Эй, я знаю, что это твоё любимое блюдо, я знаю, что у тебя дома лежат продукты для него — лежат ведь, я прав?, но в том кафе его готовят просто великолепно! Идём, ты же голодный, и уставший. Знаешь, одним одухотворением от победы сыт не будешь, так что не упрямься. И скажи что-нибудь, ты меня пугаешь.

***

— А что такого в том, что я люблю, будучи общительным парнем, сидеть как бездомный на асфальте и один нелюдимо втыкать в телефон? Общительность, знаешь ли, это ещё не всё. Это не высшая ступень социализации, в конце концов. Тем более, что общительный я только с теми, кто мне нравится, ну, кого я знаю. С той официанткой, например, я и слова с нормальной громкостью сказать не мог. Шептал невнятно наш заказ, и, в конце концов, привёл к тому, что ты заказывал всё сам. — Тогда зачем ты вообще пошёл в то кафе? — Удивить тебя, конечно! Рис вкусный был, да? Такой только там и подают. Секретный рецепт у них, видите ли. — Всего лишь больше красного вина. — Но-но, какого! Горького донельзя, а, значит, настоящего. Не то, что эти смеси в супермаркетах… — Нормальные смеси. — Не согласен. Смесь просто ужас. Я это могу даже доказать. — Купишь все ингредиенты отдельно? — Совершенно верно! Куплю всё отдельно, приготовлю, и ты увидишь, что смесь самая настоящая химоза. — Ага, да, конечно. Смеётся Вакатоши. Расслабленный, слишком радостный, слишком улыбчивый. Хаяси в том кафе и правда, вкусный, даже очень, такой дома точно не приготовишь, но вот вина многовато. Что для него, что для Сунтаро, который — второй раз кажется — идёт и немного шатается. И говорит как обычно, но всё же слегка невнятно. — Не недооценивай меня, Ушивака. Я докажу свою правоту и всю химозность магазинной смеси, вот увидишь. Может быть даже сегодня, вон мой дом, соседний. Мейкочи резко останавливается, осмысливая. Осознание мурашками бежит по коже и отдаётся дрожью в теле. — Зачем ты провожал меня, Ушивака? Я и сам мог бы дойти прекрасно. — Прекрасно — точно нет. Тебе же вино ударило в голову. — Вовсе нет, тебе показалось, просто туфли жмут, и я язык поцарапал. — И мыслей у тебя переизбыток от насыщенного дня. — Да. — Ну, в любом случае, мы уже пришли. Пригласишь? Вакатоши прячет руки в карманы куртки, смотрит внимательно, догадки по поводу реакции на алкоголь подтверждаются. Мейкочи смотрит в ответ, пару секунд, нащупывает в сумке ключи и открывает, трясущимися руками, спрашивает себя и всех остальных — какого чёрта, едва ли не падает, запнувшись на ступеньке. Шепчет, покрасневший и искренне надеющийся, что в полумраке подъезда этого не видно. Заводит в квартиру, поворачивая ключи в замке. Ушиджима аккуратно разувается. Квартира очень маленькая, с клеткой кухни и небольшой полоской спальни. Вешает куртку на крючок, проходит в ванную, где не пустует только навесной ящик, заполненный мылом, шампунем, станками. На одной полке, самой верхней, так вообще большое количество лекарств. — Не обращай внимания на бардак, я не ждал гостей. Можешь поставить чайник, если хочешь, пока я мою руки. Когда Вакатоши мягко прикрывает за собой дверь, Мейкочи опирается о раковину, открывает холодную воду и ополаскивает пылающее лицо. В зеркале напротив отражается болезненного вида парень с нездоровым румянцем на щеках и диким, слегка маслянистым взглядом. Мейкочи тихо стонет, опустив голову. Парень из отражения делает то же самое. Ушиджима, поставив чайник, заходит в комнату. Маленькую, заваленную всяким хламом, но чистую, без грязных вещей на полу, носков на спинке дивана и прочих радостей холостяцкой жизни. У окна стоит стол, где располагается старый компьютер, около клавиатуры тетрадь и ручка, рядом — маленький кактус с наклеенным розовым цветочком. На застеленном расправленном диване телефон, на который приходит уже четвертое по счёту уведомление. И Ушиджима бы проигнорировал — не его это дело — если бы не собственное имя, мелькнувшее на экране. И поэтому Вакатоши, обещая извиниться или послушно уйти, облитый матами из-за собственной бестактности, открывает переписку, тут же, впрочем, захотевший её закрыть.

это пиздец. ты понимаешь? я опять дрочу на него. на этого чувака с суровым лицом и потрясающей фигурой.

ну, дрочить на некоторых знакомых, так или иначе, нормально

ладно бы если бы только это., но я не могу перестать думать. он мне нравится, понимаешь? чёрт возьми, этой такой пиздец, что я просто не знаю.

камон, то, что тебе нравится Ушиджима Вакатоши, не зазорно не надо так убиваться, ты меня пугаешь эй… где ты… ответь… — Ты уже поставил ча… Мейкочи обрывается на полуслове, потому что картина перед глазами предельно, чёрт возьми, ясна. Ушиджима читал его переписку и знает, что на того дрочат. Не может понять, правда, как реагировать, потому что не убирает недоумение в немигающих глазах. — Сунтаро… — Не говори! Я знаю, что аморальный мудак. Просто выслушай меня, хорошо? Пожалуйста. ну и пошёл в баню, игнорище — Я и сам не думал, что так вот получится. Просто увидел тебя тогда, в первый раз, увидел, как ты играешь, с каким запалом, и запомнил. Всё, до мельчайших деталей, вплоть до запаха резины на том старом мяче. А потом оно само перед глазами вст… появилось. Вся эта аура, весь этот ты, эту ауру источающий. В общем, подсознание мне само это выдало. Потом вторая встреча и моя истерика на пустом месте, выпившая из меня все соки, и поход в кафе, где я эти самые соки восстановил сполна и благодаря, кстати, тебе. Тогда всё мне врезалось в память гораздо сильнее, и я прокручивал эти моменты в голове. Не мог ни о чём другом думать, только об этом. Ну, а потом встречи, почти ежедневные, взаимное узнавание, радикально не изменившее моё отношение к тебе, мысли, усугубляющие положение всё больше и больше. Ты ведь красивый, Вакатоши, знаешь? Сильный и красивый, замечательный, пусть и немного высокомерный. Я… начал влюбляться в тебя. Ну, знаешь, от первого впечатления до влюбленности суммарные три часа проведенного вместе времени. Хах. При этом я полностью понимал, да и понимаю, что во мне ты видишь друга, скорее всего потому, что их у тебя крайне мало и общаться с людьми, более ближе, чем командные переклички, у тебя не получается. Я это понимал, и поэтому не говорил ничего, молчал, и, кстати, думал — и думаю всё-таки сейчас — что парни тебя вряд ли привлекают. А теперь я говорю тебе это, на душе становится очень легко и в то же время неловко, надеюсь на понимание. Ты —хороший друг и нормальный собеседник, и я очень надеюсь, что мои слова не привьют тебе ненависти. Какой пиздец, чёрт возьми. Ты мне так нравишься, Ушиджима Вакатоши, так нравишься. — Сунтаро… Мейкочи… если честно, я с такой ситуацией сталкиваюсь впервые… И скажу прямо, что мне это не противно. Я ведь тоже, можно сказать, в какой-то степени привязался к тебе… — Не-е-ет, Вакатоши, пожалуйста, не путай привязанность дружеского плана и привязанность романтического. Это разные вещи. — Я знаю это, Мейкочи, и в состоянии отличить эти две вещи. — Каким же, интересно, образом? Спрашивает себе под нос Сунтаро, вскидывается, краснея. — Мне… никогда не хотелось поцеловать Тендо, сколько бы я на него ни смотрел, а тебя мне хочется поцеловать прямо сейчас. Вакатоши наклоняется и касается чужих губ, осторожно, пробуя на вкус, ждёт реакцию, следующую незамедлительно. Мейкочи довольно неплохо целуется, и скользит слишком уверено под футболку. Задыхается от переполняющего грудь счастья, гладит горячую кожу, проводит по позвоночнику, тянет на себя. Нехотя размыкает губы, и смотрит, слишком покрасневший, на нависнувшего над ним Вакатоши, другого, более приземленного, едва ли не домашнего. — А дальше тебе не хочется зайти? Горячим шепотом в приоткрытые губы. Ушиджима опирается на руки, смотрит, оценивает, обдумывая следующие действия. — Ситуация меня не так сильно интересует… — И где только научился… Мейкочи переворачивает — без особого сопротивления — Вакатоши на спину, проводит ноготками по груди, кусает за мочку уха, двигает бёдрами. В ягодицу упирается что-то горячее, крепкое и, без сомнений, большое. Мейкочи улыбается, спускаясь, делает самый потрясающий в своей практике минет, поднимается липкими губами вверх, снимая с Вакатоши футболку. Ушиджима закусывает губу, тянет парня на себя и оказывается сверху. Засовывает руку в боксеры и дрочит, не переставая наблюдать за обострившимися эмоциями. Чувствует, что вновь возбуждается сам, и ладонь на члене. Кончают они синхронно, с резким выдохом сквозь плотно сжатые зубы. Смотрят друг на друга секунды три, и Мейкочи начинает смеяться, запрокинув голову. — Веришь, или нет, но я не так это себе представлял. В моей голове было что-то типа самой банальной интимной обстановки, ну, свечи там, вино, конфеты. Я веду тебя на диван, прелюдии длятся возмутительно долго, но никто из нас не жалуется, потому что они охеренные, мы кусает друг друга за губы, дрочим о-очень медленно, наслаждаясь каждой секундой, не отрываем друг от друга маслянистых взглядов и несколько раз меняем позы. А потом я сажусь прямо на тебя, развратный до ужаса, красный, как рак, и всё начинается с новой силой, как второй сет, в котором верх берёшь именно ты. И всё это наполнено звенящей пошлостью, запахом спермы, смазки, вина, которое мы случайно пролили на ковёр. Шлепками тел и сладкими стонами. Моими и твоими, гортанными. Ну, а получилось… это. Как у девственников из средней школы, чёрт возьми, нелепо, быстро и без должного настроя… — Так что нам мешает сделать так, как ты расписал? — Дай-ка подумать. Позднее время, настолько, что магазины через пять минут закроются, отсутствие должной атмосферы — кто в слякоть устраивает романтические вечера — факт того, что я не подготовился, банальная усталость и — опять же моя — эмоциональная вымотанность. Знаешь, как это дерьмово, когда человек, в которого ты влюбился и дрочишь периодически, узнаёт об этом? Вакатоши молчит, перебирает отросшие волосы. На душе удивительно легко, даже как-то радостно, хоть и до ненормальности странно. — Тоши-кун, сними эти шорты, в самом деле, я их постираю. И футболку, и душ прими, ты ужасно липкий. Я сам тоже не ахти, так что после тебя схожу.