Маленькая история

— Да, это я. Нет, я не сломал челюсть, да, я спал. Мейкочи, сонный, с хриплым спросонья голосом, говорит с одноклассником. Вполне бодрым для семи утра субботы. Пропускает мимо ушей объяснения — олимпиад не будет, кружков тоже, так что классный руководитель собирает всех отличников в кабинете до первого урока в понедельник — всеми силами старается не заснуть, игнорирует — пытается — сильную горячую руку, стратегически сместившуюся с талии на бедро. Сжимающую слишком крепко, и поцелуи невыносимо горячие в плечо. — Я понял, в понедельник приходить как обычно и взять галстук. Да-да, ага. Ну, давай, пока. — Никогда не видел тебя в галстуке. — И не увидишь. Вакатоши в наказание прикусывает кожу, забирается сверху, спускает боксёры. У них один свободный день, и надо бы каждую минуту потратить с пользой и как можно приятнее.

***

— Вставай и иди играть. — У меня по плану другие развлечения. — У тебя по плану отработка приёмов и блоков. Спорить — всё равно, что кидать горох в стену, но бунтарски воспротивиться хочется почти всегда, когда есть настроение. И Мейкочи противится, как может, минуты две переглядок, после чего идёт и снимает свою куртку, разминается меньше минимального и встаёт по другую сторону сетки, сетуя — про себя — на толком не отдохнувшие предплечья. Три пробития, два аута, сетуя, пока не подаёт мяч над самой сеткой. Вакатоши подбирает молча, атакует в прыжке, и мяч снова перелетает за ограду. Бьёт сильно, сам замечает, но по-другому не позволяют сомнения, которые вгрызаются в холодную голову, вызывают панику. Мейкочи ведь должен думать о том, что их — вроде как — отношения сделают Ушиджиму мягче, что он будет атаковать легче, чтобы не задеть ненароком. Должен, как следствие, на это надеяться, абсолютный чемпион не такой уж абсолютный. А Вакатоши это злит, раздражает, что и отражается на атаках. Никогда, ни при каких обстоятельствах, он не будет мешать личное и профессиональное. Только холодная голова без каких-либо задних мыслей. — Чёрт возьми, ты слишком сильно бьёшь, Ушивака, знаешь? Мейкочи потирает руки, красные, пульсирующие, выжидающе смотрит. — Наверное. — Не наверное, а точно, мистер прямолинейность. Не скажешь, случайно, причину? Хотя, я и сам догадываюсь. Тебя одолевают смутные сомнения о том, должен ли ты сбавлять силу удара против игры со своим парнем, так? И это должен тебя серьёзно так раздражает. Я прав? — Да. Вакатоши отводит взгляд, пока через сетку на него озорно смотрят, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, готовые к приёму. — Тогда я вот, что тебе скажу. То, что мы встречаемся, целуемся, трахаемся, готовим рис Хаяси с переизбытком красного вина, не важно. Это игра, я твой соперник, и ты должен думать лишь о том, как бы набрать сотку очков. Когда бьёшь, думай об этом, не о эй, напротив мой парень, я не должен его убивать. Ясно? — Предельно. — Вот и отлично. К концу игры предплечья у Мейкочи всё равно болят, красные до ужаса, и болят, так, что Вакатоши останавливает его на полпути с площадки, достаёт из недр сумки мазь и аккуратно наносит, нежно прикасаясь к коже. За что получает заслуженный поцелуй-пока-никто-не-видит и предупреждает, что с такими руками к нему лучше не жаться, мазь сотрётся, не поможет, руки такими останутся навечно. Мейкочи поддерживающе смеётся и просто шагает рядом, спрашивая о том, не помешают ли подобного рода мысли на серьёзных матчах.

***

— Как думаешь, есть ли у тебя соулмейт? Спрашивает Мейкочи совсем тихо, устало. Лежит на широкой груди и спрашивает, уставившись в лаконично-однотонный белый потолок. — Не знаю. Должен быть. Отвечает Вакатоши на той же громкости, глубоко вздыхает, перебирая отросшие волосы. Они красивые, мягкие, за них удобно хвататься в порывах страсти, и вообще пропускать сквозь пальцы. О соулмейтах же думать не хочется. Есть они, и есть, с ними хорошо, даже очень, пусть и ищутся они очень трудно, а порой и вовсе не находятся. — Я слышал, что с ними безумно хорошо. Вот прямо очень, что душа поёт, сердце из груди вырывается, обретается прямо смысл жизни. Слышал, потому что расспрашивал. Было такое настроение, перенятое у интернет-подруги, когда захотелось найти пару и запытать расспросами её до смерти. Ну, или до посыланий куда подальше. Что, как, зачем. Узнать много нового, и поразится тому, как у них всё идеально, как они буквально сияют внешне. И, конечно, захотеть найти своего, во что бы то ни стало. И запасть потом на лучшего игрока старшей Шираторизавы. Последнее тоже входило в план, как же без этого, в продуманный до мельчайших деталей план. Ушиджима поворачивает голову. Глаза Мейкочи, когда он говорит об этом, горят огнём, обычно блеклые, и он понимает, знает ведь того почти три месяца, что поиск соулмейта или уже приоритетная задача, или станет ею в ближайшее время. От этого становится как-то не по себе, и он прижимает парня крепче, целует в макушку, наслаждаясь лёгким смешком. — А что, если я твой соумейт? — Не говори глупости… Мейкочи смеётся уже сильнее, хоть и не специально, слова просто смешные, хотя и произнесены обычным, малоэмоциональным тоном. — Мне с тобой хорошо, Тоши-кун, отлично, но я видел «соединенных» людей, они странные, и выглядят как самые настоящие нарики, другого сравнения на ум не приходит, честно, а ещё кажется, что они вот-вот в Нирвану поднимутся. Или спустятся, кто знает. В общем, нет, не то. Они не выглядели, понимаешь, как пара, которой мы и являемся, они выглядели как сиамские… — Хватит, или меня стошнит. — Но ты меня понял, Тоши-кун, с соулмейтами всё странно и по-другому.

***

Ушиджима, немного усталый, но довольный, приходит с командой — пошли, вакатоши-кун, развеешься — на матч Сейджо. Садится через одно — уже не пустующее, спасибо Сатори — кресло и внимательно смотрит. Первый сет, счёт 20:22 в пользу Аобаджосай, безмерно довольный Тоору, которому в Шираторизаве было бы куда полезнее учиться, не особо напряженные сокомандники. Игра, в целом, проходит размеренно, без каких-либо трудных, тем более сильных моментов, и больше смахивает на товарищеский матч. Хотя, нет. Товарищеские бывают ожесточеннее. — Ойкаву заменили. — В конце первого сета. — Не удивительно, посмотри на него. Две игры подряд. Вакатоши смотрит, краем глаза зацепив беседующих. Тоору большими глотками пьёт воду, тяжело дышит, и ясно видно, что он почти на пределе возможностей. Впрочем, это Сейджо, ничего удивительного. Игра продолжается и без него, 21:22, 22:22, 22:23, 22:24, 22:25. Противники переговариваются, без особого негатива, Сейджо ликуют, подходят к тренеру, кидают взгляды на капитана. — Уснул? — Уснул. — Ойкава уснул! — Бедняжка, так устал. Наигранно сочувствует Тендо, Вакатоши кривится — Аобаджосай школа расхлябанная. А где-то по диагонали, на трибуне, скрытый обычными зрителями, удивляется Мейкочи. Слишком сильно, чтобы молчать об этом, слишком шокировано, чтобы перестать смотреть или хотя бы начать моргать.

я, кажется, встретил соулмейта

Набирают пальцы, пока в голове проигрываются движения во сне кистью Ойкавы и его собственные, заснятые по чистой случайности. Их можно было бы списать на случайность, в конце концов, подавляющее большинство людей во сне умудряются делать поразительно однообразные вещи, после которых, по сути, получается полная неразбериха с предназначением. Если бы не одно простое, как монетка, но. Мейкочи, перевёрнутый, вывернутый наизнанку, понял. Это, чёрт возьми, его соулмейт, самый настоящий, от одной встречи с которым уже происходят кардинальные изменения. какого…

не знаю, как работает эта долбанная система, но я это ПОЧУВСТВОВАЛ только, когда он во сне пошевелил рукой. понимаешь? до этого он казался мне просто красивым, а сейчас…

так.кто.это? бооог ты мой правда господи, но только попробуй обмануть меня…

мой соулмейт — ойкава тоору, и у него чертовски красивые глаза.

тоору? не слыша-ал… это случайно не тот тоору, волейболист, смазливенький такой?

он смотрит на меня. он понял, он всё понял и улыбнулся.

не паникуй, только не паникуй. пожалуйста. успокойся. постарайся досмотреть игру, включится в неё

ОНИ РАЗМАЗАЛИ ИХ 01:25.

?!!!

я сейчас сдохну. 01. 01. 0, черт возьми, 1.

… молчание — Эй, стой! Стой, пожалуйста! Мейкочи останавливается, послушно, только не оборачивается. Потому что почему-то страшно. Чуть ли не до дрожи в коленках. И странно, будто неправильно. И больно, от мысли о… — У меня парень есть. — У меня девушка. Ойкава, запыхавшийся, с полотенцем на шее, смотрит на парня. Одного — может, на один-два сантиметра выше — роста, худого и — на вид — недавно переболевшего анорексией. И спрашивает себя, почему сейчас, почему именно на него. И вспоминает, оптимистично, что Киндаичи ему проспорил, и соулмейты не зависят от пола. — Так что… — Я не знаю, если честно. Мейкочи смотрит, внимательно, уже обернувшись. Тоору красивый, привлекательный, буквально сияет изнутри, так что усталости не замечается, но всё-таки не влюбляет, не получается как-то, хотя и внутренности — какие? все сразу! — кричат об обратном. Душа поёт, заливается, сердце радостно скачет и всё застилает ощущение правильности, такое мягкое, приятное, что хочется сделать всё, обрадовать весь мир и остаться с этим состоянием навсегда. И всё чисто подсознательно, интуитивно, без стандартной влюбленности и романтической любви. И, чёрт возьми, это чувствуется намного лучше. — Можно обменяться телефонами. Списываться иногда. — Я, конечно, понимаю тебя, но и ты меня пойми. Я уже состою в отнош… — Я тоже, и поэтому просто прошу твой номер. Тебе ведь эта штука с мягким покрывалом тоже покоя не даст, пока со мной не поконтактируешь. — Мягкое покрывало? Забавно. Ойкава вбивает номер, прокручивая в голове странный термин. «Мягкое покрывало». Ведь действительно, похоже. Та же расслабленность, то же наслаждение, те же приятные ощущения на коже. Поднимает голову, смотрит, вздрагивает. Неужели, правда? Вот этот невзрачный, немного нервозный парень с прокуренным голосом — его соулмейт? Родственная душа, что несёт спокойствие и умиротворение? Хочется рассмеяться, потому что ожидал совсем не этого. Красивую девушку, милую до ужаса, или улыбчивого семпая, любящего тёплые объятия не меньше шумных вечеринок. — Не смотри так, пожалуйста, самому тяжело. Мейкочи убирает руки в карманы, глядит в ответ, чувствуя счастье, наполняющее нутро. Так хорошо, так спокойно, радостно, немного странно. И правильно до ужаса. — Твой… парень, он какой? Ойкава подходит ближе — сложно не подойти — спрашивает с искренним любопытством. «соулмейт мейкочи» не выглядит, как состоящий в отношениях, заинтересованный в них, но если бы врал, не вёл бы себя так… похоже. Если бы не состоял в отношениях, то переполнялся бы энергией, как тот рыжий карасуновский парнишка, не находил слов, а если бы и находил, то слишком много и глупых. Не выглядел бы так, словно борется с самим собой. — Замечательный. Сильный, надежный, красивый. Не особо разговорчивый, правда, но с этим можно смириться. А твоя? — Она классная. Милая и смешная, не мирится с моими привычками, но я её уговариваю пойти на уступки. — Ты… справишься с этим? Мейкочи задаёт вопрос им обоим, настолько важный, что делает это через силу, переступая через себя и полнейшее нежелание думать об этом, потому что слишком сложно. Сам ведь не знает, справится или нет. Будет ли всё так же, как раньше, только с изменениями, или же покатится по наклонной. — Я… постараюсь. Думаю, что это не должно быть сложно, если мы будет регулярно созваниваться. Выполнять норму. Ойкава тихо смеётся, машет рукой, потому что слышит причитания Ива-чана, борется с желанием обернуться. Проигрывает. А Мейкочи кусает нижнюю губу, в самую кровавую кровь, сжимает ладони в кулаки, и понимает. Справиться с этим, чёрт возьми, не получится, потому что на душе уже паршиво, а перед глазами вновь и вновь прокручиваются эти три минуты общения.

***

Когда Вакатоши выходит с трибун, не участвуя в бурном обсуждении внезапного озверения капитана Сейджо и сетуя про себя на неправильный выбор школы, видит Мейкочи. Неожиданно грустного, подавленного, неожиданно без прежней радости улыбнувшегося. Понимает, случилось что-то серьёзное, предчувствие же твердит о том, что самое серьёзное ещё впереди, и оно точно принесёт с собой много тяжелого груза. Говорит, что отойдёт ненадолго, и направляется в сторону уборной — вопросов у команды не возникает. — Что случилось? — Хотя бы привет сказал, Тоши-кун. Мейкочи ведёт его — как оказывается — на лестничную площадку, где и останавливается, чувствуя себя последней скотиной, которую ведут на убой, затянув петлю на шее слишком сильно. — Что с… — Я встретил своего соумейта. Это Ойкава. Я… не знаю, что делать. — Расстаться? — Тоши… я не хочу этого, но, думаю, придётся. Ты и представить себе не можешь, что я чувствую, когда Тоору рядом, мой соулмейт. Я никогда так себя не чувствовал даже рядом с тобой, а с тобой мне очень хорошо. Я безумно люблю тебя, но с Тоору от банальной переглядки я чувствую себя целым… Появляется ощущение, что я могу свернуть горы, не метафорические, а самые настоящие… — Ясно. — Эй, знаю, я не мастер правильных слов, но поверь, я говорю правду. Ойкава, кстати, тоже это чувствует и не знает, что и как делать, ведь тоже состоит в отношениях. Это за пределами понимания, логики, больше похоже на обязательное условие задачи, сильнее преданности к тем, кого ты любишь. И это сводит с ума. Ты не представляешь… — Я понял, что не представляю, не надо мне это повторять. — А я повторю, Тоши, чтобы ты ещё и запомнил, чёрт возьми. От контакта с соулмейтом ты будто попадаешь в астрал, где тебе хорошо и ты можешь всё на свете, абсолютно всё. Но, наверное, сейчас, даже, если и запомнишь, ты этого не поймёшь. Что, как бы ты ни любил человека, ни чувствовал себя рядом с ним хорошо, с соулмейтом ты всегда будешь чувствовать себя лучше, намного лучше, перед этой штукой даже здравый смысл пасует. Но самое неприятное, Тоши, пожалуйста, дослушай. Это то, что в твоих мыслях почти всегда упоминается соулмейт, чтобы ты ни делал, ни говорил, соулмейт, которого ты нашёл, который ты знаешь, как выглядит и кем является. И этот образ из головы не выкинуть. Никак. Чёрт возьми, Тоши, я не знаю. Я люблю тебя, хотя по моим речам тебе может показаться обратное, но чёртова связь не даёт мне перестать думать об Ойкаве. Я хочу, очень хочу, быть с тобой, но боюсь, что не дам тебе того, что ты заслуживаешь. Ты потрясающий, Тоши… и мне очень больно. Чёрт возьми, как мне больно. Как бы я хотел разорвать эту связь… Вакатоши молчит, не знает, что сказать, чувствует хватку на запястьях, слишком отчаянную, слышит всхлипы. Чересчур громкие для пустой лестничной клетки, чересчур болезненные. — Кочи, я… не знаю. Просто не знаю. Вакатоши освобождается из ослабленной хватки, разворачивается, уходит. Игнорирует душераздирающее тоши! и закрывает рот ладонью, приваливаясь к стене. На душе слишком тяжело, и даже пелена слёз перед глазами не приносит должного облегчения.

***

когда твой соулмейт счастлив, ты это чувствуешь, когда страдает, ты это разделяешь Мейкочи, раньше не веривший, верит в эти слова. Сидит в ближайшем кафе напротив Тоору и верит. Зарёванный, с красным глазами и полным отсутствием аппетита. встретимся в кафе за углом через пять минут? пожалуйста — Ты тоже не смог? Ойкава едва разбирает слова, потому что голос стал ещё более хриплым, и сейчас больше походит на рёв мотора старой машины. Но общую суть сразу же улавливает, а может, знает, чувствует. — Я постарался, но выяснилось, что она час назад тоже повстречала своего. Девочка-третьегодка, вышедшая из долгого больничного. Просто позвонить не успела, окутанная «мягким покрывалом». И почему всё получилось так до смешного нелепо… хэй, перестань, пожалуйста! Жизнь прекрасна, оглянись. Ну, или посмотри перед собой на это вкусное мороженое с хрустящей вафелькой. Давай же! Мейкочи не смотрит, нахохлился воробьём и сидит, уткнувшись в замок толстовки. Только молнию пока от приступа эмоциональности не кусает. Даже чувства от времяпровождения с соулмейтом — неприятное, чёрт возьми, понятие, пошло оно к чёрту — не заглушают боли, разрывающей грудь. Игнорирует актёра-Ойкаву и смотрит в окно. Казалось бы, май, прекраснейшее время, с вышедшим солнцем, распускающейся на деревьях листвой, особой атмосферой, которая благополучно разрушится в июне. Но нет, для него май — нечто среднее. Ни хорошо, ни плохо, ни смешно, ни грустно, и это, как и любая неопределённость, раздражает. — Э-эй, скажи что-нибудь, соулмейт-кун. Пожалуйста! Иначе я решу, что ты в депрессии и впаду в неё вместе с тобой. Ойкава вглядывается в блеклые глаза, одобряюще улыбается, делая попытку покормить с ложечки. Слово вместе странное, имеющее своё особое значение, и он знал, ну, был уверен, что оно точно сработает.

***

Вакатоши обходит стороной дом Сунтаро, кафе, где они впервые вместе поели рис Хаяси, не заглядывает даже на площадку, попросив разрешения потренироваться дополнительно в клубе. Делает вид, что ничего не было, ни разговора, ни боли в груди, ни отношений, ни отношений с парнем. Для не подозревающей ничего команды — получается, для знающего его чуть лучше Тендо — не очень, но тот только смотрит, слишком пристально, не пристаёт. За это он Сатори и уважает. Уважает, признаться нелегко, Вакатоши и Мейкочи. За то, что сказал, за то, что честен и не скрывает эмоций, от которых внутри разрывалось больше, чем от слов и ситуации в целом. Даже любит, всё ещё, привыкший, пытающийся забыть. Старательно выбрасывающий эти мысли из головы, в основном сокрушительными атаками о стену в пустом спортивном зале. Игнорирующий мельтешащее на периферии рыжее существо. — Эй, Ушивака! Ушива-а-ака! Хината, увидевший давнего знакомого, подбегает ближе, такой счастливый, каким не был никогда в жизни. Привлекает внимание, в основном прохожих, прыгая высоко-высоко, следует, не переставая окликать. Ушивака странный. И страдает. И он тоже страдает, и ему это не нравится. Тяжело потому что. — Не страдай, тебе это не идёт! Эй, Ушива-ака! Почему ты страдаешь? Ушиджима, отчасти удивленный, оборачивается через пять попыток привлечения внимания. Десятый Карасуно облегченно вздыхает, смотрит на него внимательным воронёнком и сжимает лямки спортивной сумки. Почему-то, кажется ему, нервозно. Думает над тем, стоит ли отвечать, приходит к определённым выводам и машет рукой, чтобы шёл за ним. Хината, чувствующий себя начищенной монеткой, да и выглядящий почти так же, послушно идёт, почти бежит, потому что ноги у Ушиваки длинные и большие. Доходит до парка, заходит следом. Вспоминает слова Танаки-семпая — в парке одни извращенцы — хихикает. — Чего тебе? Грубо спрашивает Вакатоши, раздражаясь от одного только непонятно, чем вызванного, смеха. Который, удивительно парадоксально, приятно слушать, и вызывает странное умиротворение, будто так и должно быть. — Ты — страдаешь. Хината тычет пальцем в широкую грудь, открыто, как какой-нибудь извращенец, смеётся уже громче, потому что хочется. Счастье, берущее начало от подушечки указательного пальца с обгрызенным ногтем, переполняет уже всё тело и нутро. — Что ты несёшь? Ушиджима глубоко дышит, старательно игнорируя наглейшее нарушение личного пространства, прикрывает глаза, когда руку убирают, и едва ли не хватает за запястье, притягивая. Внутри странные ощущения, противоречивые, что заставляет задуматься. Хотя, казалось, стоило ли. — Не несу, а чувствую. Ты — страдаешь. И точка. Я, между прочим, страдаю тоже, хоть мне и не из-за чего. Откровенничает, смотрит снизу-вверх. Ушивака красивый, по-своему, но красивый. Хинате он нравится, его внутренностям тоже. И суровое лицо ему идёт, и удивление тоже. И силы у него много, слишком много. — Что ты сейчас сказал? Почти рычит, узнавая слова, интонацию, взгляд, эмоции, хоть раньше о них только слышал. Не может, впрочем, поверить. Карасуновец глупый, вот и всё. Не знает, что несёт и бередит старые раны. — Я чувствую, что ты страдаешь, потому что ты — мой соулмейт. — ой, а ушивака влюбился. произносит хината, взволнованный, взбудораженный, немного нервозный. команда, в частности кагеяма, недоуменно смотрят. даже, если им нет никого дела, послушать всё-таки интересно. — откуда знаешь? — чувствую. кагеяма раздраженно фыркает, отворачиваясь. смущенный хината смотрит на хихикнувшего сугавару-сана и ободряется — Что за чушь ты несёшь? — Я и твою влюбленность чувствовал. Странное время было. Ушиджима сосредоточенно молчит, оценивая десятого Карасуно взглядом. Хилый, волевой, открытый, светлый и тёплый. Оценка резко заканчивается, и приходят допущения. Если и так, то как тот узнал, и почему он, Ушиджима, ничего сверхнормального, как описывал Сунтаро, обострённо-эмоционального — в отличие от карасуновца — не ощущает? Просто приятное чувство в груди. — И как тогда ты понял? Мы же уже виделись. — Мне Гошики-кун прислал видео вашей команды, из автобуса, после игры. Делился впечатлениями, счастливый такой, и снимал всех. А ты спал. И рукой вот так делал. А я вспомнил, что сам недавно так пальцами крутил. Думал ещё, откуда я это знаю. Хината показывает, наблюдает, радуется и едва сдерживается от переполняющего грудь счастья и восторга. Нашёл, нашёл! Теперь он может сказать Кагеяме-да-кто-на-тебя-позарится-Тобио, как тот был не прав, поставить его на месте, победить и гордо уйти, самодовольно улыбнувшись. Может даже потом получит объятия и поцелуй в макушку, как выигрыш. — Соулмейты благодаря этому находятся? Поднимает бровь Вакатоши, уже, впрочем, зная ответ. Сунтаро однажды тоже пальцы странно гнул, а потом не помнил ничего. И Ойкава, уснувший на скамейке, тоже ими двигал — как оказалось, в точности так же. Узнавание соулмейтов, значит, может проходить и с одной из сторон, а вторая уже автоматически подключается. Странные же всё-таки условия. И кто их только придумал. — Ага. Я даже показать могу! Хината краснеет, прикусывая язык. Парк точно место для извращенцев, а он самый грязный из всех! Вакатоши неожиданно для себя смеётся. На душе слишком хорошо, спокойно, радостно. — И как же, интересно? Хината улыбается, поднимая взгляд. — Когда спать вместе будем!

***

Время идёт своим чередом, боль заглушается, Тоору слегка — соулмейтность сглаживает очень прилично — раздражает, неустанным жеребцом проводя всё новые и новые скачки. Когда ему на это грубо указывают, извиняется, и нагло лезет к бёдрам, целуя их вновь и вновь, до новых отметок и засосов. В такие моменты Мейкочи одевается как можно более бомжато, выходит на улицу, оставляя соулмейта одного в пустой квартире. Вопроса о том, стоит ли жить вместе, не возникло на этапе принятия ни у одного из них, и сейчас, спустя месяца два, он с этим смирялся, гуляя по городу, залипая в свой любимый телефон, игнорируя тридцать пять сообщений с раздражающим вернись, я больше так не буду, и послушно возвращаясь — на тридцать шестом. И тогда Ойкава вспоминает один из их первый совместных разговоров, извиняется за свои бушующие эмоции и обнимает, крепко-крепко, спрашивая, какой фильм они будут смотреть вечером. Ойкава любит Мейкочи, и не столько потому, что его обязывают это делать. Сунтаро же Ойкава нравится, он к нему привязан, и искренне считает, что привязанность куда сильнее. Тем более что в груди от неё горит намного ярче.

***

Такую же позицию принимает и Вакатоши, счастливый в их совместные встречи, улыбчивый, целующий Шоё с утра в ещё более растрепанную макушку. Привязанность куда крепче любви, она сложнее создаётся, но держит не хуже соулмейтных уз. Это Вакатоши понимает и совсем не удивляется ноющему чувству в груди, когда очередной запланированный вечер отменяется. То из-за него, то из-за Шоё, который вместо этого всячески напоминает о себе. Смс-ками, звонками, фотографиями, порой слишком откровенного плана. Эмодзи и словами о том, как же сильно его любит и скучает. соулмейтность — странная штука В очередной раз думает Ушиджима, говорит, взбудораженный, в одной футболке, подавая и принимая. Сунтаро, худощавый, с острыми скулами, блокирующий почти идеально, понимающе смеётся. определённо