Шуршучества домового

…Сколько себя помню, всегда был домовым. Ворчливым домовым, занудным и черствым. Дядька Лука говаривал, что толку из меня не выйдет, не возьмет Хозяйка, заклюет меня сестра ее совиной крови, ищи-свищи потом желтую косицу среди засохших елей в овраге. Я что-то бубнил в ответ и затевал драку с очередной кошкой – они у нас не задерживались. Однажды мне пригрозили, что отправят в фамильяры, мол, «с моими-то наклонностями мне там самое место», и я вспылил. Брякнул что-то злое и чуть было не применил эти самые наклонности самым дурным образом. Меня выгнали спать в хлев и где-то там, у теплого козьего бока, в канун страшного злого Йоля (Дядька Лука не жаловал наши суеверия) от страха, липкими пальцами схватившего мои голые ступни, я и рассыпал свой дар. К утру я отрастил бороду и научился курить трубку. Вошел в дом с рассветом, сдавливая в руке остатки наклонностей, испортил молоко, заплел спящим братьям косички и засел за печкой. «Дура девка», - сказал Дядька, и тем дело кончилось. …Дом меня признал сразу, а вот люди на кухне молча смотрели, как я заталкиваю только что порубленные дрова в очаг и снимаю наледь с мехового воротника. - Ты кто такая? – спросил кто-то. Я что-то буркнул в своей манере и пошел проверять свистящие углы. Песни они поют злые, колкие, не надобно тут таких. В Доме огонь петь должен, смех или разговор. …А сестра Хозяйки совсем не злая. Если не попадаться ей на глаза по утрам, когда она пытается расплести тугие косички (зря старается, Дядька вышколил меня на совесть) и вытащить из волос щепочки и цветы земляники. Зато вечером всегда можно перекинуться кошкой, устроиться у ее ног и мурчать, мурчать, мурчать…