Шуршучества домового

Худшее, что могло со мной случиться по возвращении – это... э т о. Только что же все крепко в руках держал, и даже ноги сухими были. Вышел затемно, вернулся засветло – так привычно и естественно, что не обратил внимание на зеленую окраску двери. Зато вспомнил, как разливать чай из безносого чайника по дырявым шляпам, хотя заяц все время отвлекал расспросами о неведомо как оказавшихся на моих ногах кедах. Это в январскую-то слякоть. А еще его очень интересовало, какой же ветер носил меня столько времени, что метель свернулась клубочком у меня на макушке и крепко заснула. Кажется, я смеялся, что ветер - это я сам, а метель, что метель... Кажется, что-то ранило глаза до слез. Кажется, солнце. Погодите. Заяц? Откликаясь на каждый зов сотней седых начал, больно собирать себя по кусочкам обратно. Нестерпимо сложно выстраивать привычную посеревшую мозаику, чтобы днем позже стряхнуть подсохший паззл с полотна и слепить из него что-то подходящее для новой истории. Я терпел. Терпел все это время. Ждал. И стоило мне на секунду отвлечься от увлекательнейшего разговора с какой-то юной барышней, чтобы поднять крышечку из фарфора и проверить, как там себя чувствует Соня, как я самым постыдным образом и провалился. Ушел. Открыл глаза уже на набережной. Небо здесь было того самого оттенка, которого я никогда не… Оно было бледно-оранжевым, как разведенный водой ранний мартовский закат. Паутинной водой, сверкающей и прозрачной, как лунный бриллиант. Мостовая отозвалась знакомой мелодией, и я впервые почувствовал себя лучше. Кажется, эту песенку я пел здесь, на этом самом мосту, и она так пришлась Ехо по душе, что он решил оставить ее при себе. Привет тебе, столица Соединенного королевства! Камру в «Обжоре» по-прежнему варили потрясающую, и Почтеннейший начальник меня по-прежнему не видел: о домовых здесь не слыхивали, а значит таких и не существовало. Я был случайным прохожим, осенним кленовым листком, случайно зацепившимся за волосы, отблеском фонаря и шагами за спиной; меня видели трещиной в стене, слышали песней волн Хурона, замечали качающимся пером на шляпе чужеземца. А еще я был ненаписанной книгой, которая стояла на пятой полке второго шкафа в комнате сэра Шурфа Лонли-Локли. Может быть, и не на пятой, - мне сгодится любой из тех ненаписанных романов, которые Макс с легкостью извлекал для своего друга. Сказано – сделано. Выходя из «Обжоры», я шепнул Джуффину что-то вроде «Привет Максу!». Пусть знает, что я в порядке. Книга оказалась именно на пятой полке второго шкафа. Она называлась "Прочь". Как скажешь, Ехо. Прощай.